Таким образом, налицо или аберрация памяти, или сознательное «конструирование» прошлого. Похоже, в данном случае «имеет место» второе. Не желая опустить важную для себя (в том числе с психологической точки зрения) историю с ковром, Осипова переносит ее в более позднее время.
По нашему мнению, дневник подвергся позднейшей литературной и «идеологической» обработке. Это относится прежде всего к оценке автором описываемых событий. В то же время фактические сведения, приводимые в дневнике, при всех скидках на субъективное восприятие довольно точны. Они верифицируются воспоминаниями других современников и участников событий – В.Ф. Пановой и В.А. Пирожковой, воспоминаниями и дневниками других современников, лично с Поляковой-Осиповой не встречавшихся, показаниями коллаборационистов, арестованных советскими следственными органами[73], материалами коллаборационистской печати. Иногда точность приводимых Осиповой сведений могла бы привести внимательного читателя к раскрытию ее псевдонима. Так, она сообщает, что 7 августа 1941 г., в день ее именин, к ней в гости, несмотря на непростое время, приезжали из Ленинграда друзья детства. Однако же 7 августа день именин Олимпиады, а никак не Лидии.
На наш взгляд, «сверхзадача» «Дневника коллаборантки» – апология коллаборационизма. Точнее, обоснование того, что коллаборационизм был формой использования внешнего фактора, в данном случае нацистов, для борьбы за освобождение России. Эта мысль сформулирована в первой же записи (повторим еще раз, по нашему мнению, являющейся вариантом «мыслей на лестнице» и сочиненной задним числом) в день начала войны:
Неужели же приближается наше освобождение? Каковы бы ни были немцы – хуже нашего не будет. Да и что нам до немцев? Жить-то будем без них. У всех такое самочувствие, что вот, наконец, пришло то, чего мы все так долго ждали и на что не смели даже надеяться, но в глубине сознания все же крепко надеялись. Да и не будь этой надежды, жить было бы невозможно и нечем. А что победят немцы – сомнения нет. Прости меня, Господи! Я не враг своему народу, своей родине. Не выродок. Но нужно смотреть прямо правде в глаза: мы все, вся Россия страстно желаем победы врагу, какой бы он там ни был. Этот проклятый строй украл у нас все, в том числе и чувство патриотизма[74].
«Идеологическое» содержание дневника укладывается в классическую гегелевскую триаду – тезис-антитезис-синтез – ненависть к советскому режиму, надежды на освобождение немцами – разочарование в оккупантах, ненависть к нацистам – выход из этого неразрешимого противоречия в виде «третьей силы» – русского освободительного (власовского) движения, к которому автор дневника и ее муж и примкнули с энтузиазмом.
Мы не собираемся пересказывать дневник; заметим лишь, что, начав с абсолютного отрицания большевизма, Осипова по мере обретения опыта жизни с немцами (точнее, под немцами) постепенно приходит к выводу, что большевики лучше. Точнее, что нацисты хуже. Если 18 ноября 1941 г. после рассуждений о безобразиях, творимых немцами, она записывает: «И все же мы рады бесконечно, что с нами немцы, а не наше дорогое и любимое правительство», то месяц спустя, после дошедших до нее слухов, что нацисты уничтожают престарелых и больных, заключает: «Большевики все-таки не истребляют народ таким автоматическим образом. Не могу сейчас найти правильной формулы, но чувствую, что у большевиков это не так» (запись от 27 декабря 1941 г.).
Или в другом месте в связи с тем, что когда ее муж занялся сбором книг из домашних библиотек с тем, чтобы спасти их от гибели и передать в библиотеки общественные, то комендант-немец сбор книг разрешил, но сначала заподозрил, что это предлог для грабежа пустующих квартир, а затем счел Осипова сумасшедшим:
Немцы, каких мы здесь видим, производят впечатление совершенно неинтеллигентных людей и во многих случаях – диких. Наши военкомы, конечно, никогда не зачислили бы чудаковатого профессора в сумасшедшие только потому, что он не грабит квартир, а собирает книги для общего пользования. И обязательно помогали бы ему в этом деле, чем только могли бы[75].
Здесь характерен кроме смысла оборот «наши военкомы». Но все же два года спустя после всех ужасов и унижений, которые пришлось наблюдать и через которые пришлось отчасти пройти, Осипова пишет: «Что бы немцы ни делали с народами, как бы они ни были подлы, им далеко до большевиков. Никогда они не сумеют так зажать все духовные истоки народов, как эти. И мы будем с немцами до конца»[76].
Компромиссы, на которые пришлось пойти Осиповой в ее сотрудничестве с немцами (точнее, службе, а временами услужении им), далеко превосходили историю с ковром. Чего стоит одна служба в бане, одновременно выполнявшей функции борделя для немецких солдат при посредничестве русских служащих. Нравственным оселком для идейных коллаборационистов было отношение к уничтожению нацистами евреев. Характерную запись делает Осипова в Риге, где эвакуированных сотрудников поселили в недавно «очищенном» от евреев, отправленных на смерть, гетто:
