Все подлинно позитивное, что находится в советской литературе и, соответственно, в советской жизни Осипова связывает с антибольшевизмом, утверждает, что все положительные герои – то есть все хорошие порядочные люди в СССР – на самом деле противники власти, просто авторы это скрывают: «Все эти прекрасные юноши и девушки, старики и старухи, как это ни удивительно, существуют в рабской империи Сталина, и ими, слава Богу, еще богата Россия. Но они не могут жить и действовать в обстановке романа. Они ведь, если приглядеться к ним хорошенько, все антисталинцы»[67].
Политизированная критика, предлагаемая Осиповой, имеет определенную функцию: своими рецензиями Осипова надеется повлиять на гражданское сознание советского читателя: «…показать ему, что он, читатель, тоже не может, как и герои романов, которые он читает, жить и чувствовать нормально в ненормальной обстановке. <…> Отзывы нашей критики о советской литературе, сильные своим анализом, свободные от ошибок и предвзятостей, – это арена, где может осуществиться наша встреча с советским читателем. Это – возможность переклички с ним»[68].
Тексты Осиповой остались строкой (в лучшем случае абзацем) в истории литературы второй волны русской эмиграции, кроме одного – с вызывающим названием «Дневник коллаборантки».
Первая запись в «Дневнике коллаборантки» датируется 22 июня 1941 г., последняя – 5 июля 1944-го, днем отъезда Осиповых из Риги в Германию. Записи производились не каждый день, иногда лакуны составляют несколько дней, иногда – недель. Первый же вопрос, который встает перед публикатором, – насколько «Дневник коллаборантки» на самом деле дневник? В редакционной вводке к публикации части дневника в «Гранях» подчеркивалось: «Публикуемые выдержки из “Дневника” Л. Осиповой представляют собой подлинные, современные дням минувшей войны записи, отражающие непосредственные переживания непримиримых к режиму подсоветских людей из так называемой внутренней эмиграции. В непосредственности многих передаваемых этими записями настроений, иллюзий, разочарований, верных и неверных оценок и прогнозов и заключается, с точки зрения редакции, их интерес»[69].
Автограф текста Осиповой не сохранился, как, впрочем, не сохранились архивы ни ее, ни ее мужа. Или, скажем осторожнее, их архивы отсутствуют в архивохранилищах, где с наибольшей вероятностью они могли бы оказаться. То, что обозначено как фонд Лидии Осиповой в архиве Гуверовского института, состоит из одной папки (единицы хранения, по принятой в России терминологии) – это не что иное, как машинописный экземпляр «Дневника коллаборантки», явно подготовленный для сдачи в печать. Этот текст и лежит в основе настоящей публикации.
На наш взгляд, содержание рукописи довольно убедительно свидетельствует о том, что в ее основу легли записи Осиповой, сделанные непосредственно в дни описываемых событий или по их горячим следам. Многие детали (описание приготовления конины «под морковным соусом», к примеру) совпадают с теми, которые приводит в своих воспоминаниях будущая знаменитая советская писательница Вера Федоровна Панова, жившая некоторое время с Поляковыми на одной квартире[70]. Столь же несомненно, на наш взгляд, что дневник подвергся редактированию. Первый его слой очевиден и вполне объясним – подлинные имена заменены инициалами или именами вымышленными. Так, автор дневника стала в соответствии с эмигрантским псевдонимом Лидией (думаю, она выбрала это имя по созвучию уменьшительных имен от Лидии и Олимпиады: Лида-Липа), ее муж из Николая Николаевича стал Николаем Ивановичем, Панова обозначена как Н.Ф. (в некоторых случаях, позабыв о конспирации, Осипова называет ее в рукописи В.Ф.) и т.д.
Другой слой редактуры, на наш взгляд, – некоторое приукрашивание собственной роли, собственных ума, воли и чувства собственного достоинства. Дело обычное для воспоминаний и дневников. Сомнения в «чистоте жанра» текста Осиповой вызывает невероятная смелость записей, сделанных как при советской власти, так и в период оккупации. Уже 22 июня 1941 г. Осипова пишет о своей уверенности в победе Германии, о том, что желает поражения своей стране и ждет, как и все ее обитатели, освобождения. И это притом, что Поляковы-Осиповы, будучи внутренними эмигрантами, привыкли вести себя чрезвычайно осторожно, поскольку вполне ожидаемой реакцией советских властей на начало войны были превентивные аресты (о чем пишет сама Осипова через несколько дней после своей первой же крамольной записи) притом, что в стране в целом, и в Пушкине в частности, воцарилась шпиономания. Подобные записи в такой обстановке – это не просто неосторожность, это безрассудство. Добавим, что Осипова была уверена, что за ней поручено следить ее знакомой полуграмотной девице Катьке Мамонтовой, и однажды та напрямую поинтересовалась характером ее записей. Сама Осипова по поводу этого эпизода записала, что «пережила момент страшнее бомбежки».
