Живем в том самом гетто, из которого только недавно вывезли евреев. И это несколько омрачает наше существование. Квартира, несомненно, еврейская. На притолках имеются списки Торы. Мебель мы бы должны были также получить еврейскую, но Коля, который сам ходил на склад, вышел из положения тем, что взял всю мебель из госпиталя. Кровати, столы, шкафы. Так что наша квартира носит несколько странный характер. Но зато чистая и вся белая. Квартира из трех комнат и кухни. Кухонька маленькая и очень уютная. Вот только очень плохо с одеждой. Ходим такими оборванцами, что даже в нашем форштадте привлекаем к себе внимание. Но нам предлагают одежду после евреев, и мы никак не можем себя преодолеть и пойти за ней. Ждем все ордеров на новое. Едва ли дождемся. Все окружающие ругают нас за наше «чистоплюйство». Но невозможно себе представить носить то, на чем есть еще, может быть, следы крови[77].
Носить одежду убитых нельзя, а жить в квартирах убитых можно. Это лишь «несколько» омрачает существование. Еще более выразительная запись сделана 25 июня 1944 г. В эту ночь у Осиповой ночевала девушка, член НТС:
Мы с нею очень много говорили на всякие самые волнующие темы. И, конечно, больше всего о большевиках и о борьбе с ними. С немцами, конечно, все уже кончено. А говорили мы под аккомпанемент выстрелов на еврейском кладбище. Мы решили, что это немцы пристреливают оставшихся еще в живых евреев. Совершенно невозможно передать наше состояние от такого предположения. Я старалась всеми силами не упустить нервов, чтобы и моя собеседница их не упустила. И, вероятно, я никогда не буду уже в состоянии так говорить о демократии, о гуманизме, о непременном торжестве добра, как говорила тогда. И я видела, что она уехала на работу с глазами, не такими безнадежными, какие у нее были, когда началось дьявольское действо на кладбище[78].
Разговоры о демократии с тем, чтобы заглушить расстрельные залпы. Причем убийцы – это именно те, на кого Осипова возлагала надежды как на освободителей, те, с кем они с мужем, несмотря ни на что, собирались идти до конца. Вместо апологии «коллаборантства» у Осиповой получился редкий по силе разоблачительный текст. Ибо нельзя «немножко» сотрудничать с нацистами и при этом не замараться. От серного запаха уже не избавиться.
«Дневник коллаборантки» был подготовлен Осиповой к печати не позднее апреля 1950 г. В архиве Б.В. Прянишникова сохранился машинописный экземпляр «Дневника» с дарственной надписью Осиповой председателю Совета НТС В.М. Байдалакову от 2 апреля 1950 г. Вполне возможно, что побудительным мотивом для подготовки «Дневника» к печати была дискуссия об отношении к коллаборационистам в целом и к власовцам в особенности, развернувшаяся среди деятелей «первой волны» русской эмиграции во второй половине 1940-х гг. В этой дискуссии приняли участие и представители самого объекта спора – второй, послевоенной волны эмиграции.
Толчком к началу полемики послужила обширная статья известного историка и видного эмигрантского политика Б.И. Николаевского «Пораженчество 1941-1945 годов и ген. А.А. Власов», опубликованная в нью-йоркском «Новом журнале» в 1948 г.[79] На кону стоял вопрос о том, можно ли считать власовцев демократами и кооперироваться с ними в антикоммунистической борьбе. Это имело практическое значение для эмиграции. Эмигранты «первой волны» были уже весьма немолоды, и их ряды заметно поредели за три десятилетия, прошедшие со времен русской революции. «Вторая волна» эмиграции, насчитывавшая сотни тысяч человек, могла стать «кадровым резервуаром» для эмигрантских политических организаций. Правда, лишь незначительная часть эмигрантов жаждала заниматься политикой, однако в абсолютных цифрах даже несколько тысяч человек были, по эмигрантским понятиям, серьезным ресурсом. Николаевский в целом оправдывал тех, кто пошел на временное сотрудничество с нацистами.
Позиция Николаевского и других сторонников того, чтобы «понять и простить» заблудших «демократов», недавно снявших гитлеровские мундиры, вызвала резкую критику со стороны его же соратников по РСДРП[80]. Б.Л. Двинов, в частности, писал: «Возможно, что во “власовском движении” участвовали и люди, настроенные субъективно вполне демократически, но настолько ослепленные ненавистью к Сталину и его режиму, что им и Гитлер мог показаться только врагом № 2». Людей, которые оправдывали свое участие в войне на стороне Гитлера, считая ее освободительной, в то время как эта война «“освободительной” была в том только смысле, что “освобождала” Россию от ее населения и готовила “лебенсраум” для немцев», Двинов назвал «власовскими недоносками»[81]. Не вдаваясь в подробности этой весьма интересной полемики, заметим, что Осипова, при ее вовлеченности в эмигрантскую политику, не могла не следить за развернувшейся дискуссией. Тем паче, что она напрямую касалась и ее, и ее мужа – бывшего офицера РОА.
