Работу Самарин действительно нашел, и весьма неплохую. В 1952-1956 гг. он служил литературным редактором в издательстве им. Чехова, спонсировавшимся Фондом Форда. Издательство публиковало литературные, исторические, мемуарные и научные произведения, которые не могли быть изданы в СССР. За сравнительно недолгий период своего существования издательство выпустило 178 книг 129 авторов. Львиную долю составляли произведения эмигрантов. Работа в издательстве способствовала расширению литературных и общественных связей Самарина. Среди его корреспондентов, наряду с эмигрантскими политическими деятелями (А.Ф. Керенским, Б.И. Николаевским, Д.Ю. Далиным и др.) – литературные мэтры «первой волны» русской эмиграции: Г.В. Адамович, М.А. Алданов, Б.К. Зайцев, Г.В. Иванов, писатели «второй волны»: С.С. Максимов и Н.В. Нароков и многие другие. Среди бумаг Самарина в Библиотеке Бейнеке в Йельском университете сохранилась корректура книг И.А. Бунина, вышедших в издательстве им. Чехова – сборников, в один из которых вошли «Митина любовь» и «Солнечный удар», в другой – рассказы под общим названием «Весной, в Иудее»[101].
Корреспонденты Самарина не подозревали, какого рода тексты писал их младший коллега в орловской нацистской газете.
В 1959 г. Самарин был принят на работу преподавателем русского языка и литературы в Йельский университет, один из лучших в США. Это была мечта любого иммигранта.
Одним из наиболее близких интеллектуально и политически русских в США был для Самарина Николай Владимирович Нароков (Марченко) (1887-1969), по-видимому, наиболее крупный писатель второй волны эмиграции. В 1962 г. Нарокову исполнилось 75 лет, в связи с чем возникла проблема: что писать (и писать ли?) о его деятельности во время войны, когда Нароков сотрудничал в оккупационных газетах?
Самарин собирался опубликовать о Нарокове юбилейную статью в «Гранях». В связи с этим он писал автору «Мнимых величин» 10 декабря 1962 г., реагируя на замечание Нарокова о том, что дразнить гусей не нужно:
Теперь по поводу времен войны. Напишу так, как Вы скажете, что скажете. То есть, очевидно, Вы захотите, чтобы я ничего не писал. Я не напишу, но останусь при своем твердом мнении: писать уже нужно!
«Гусей». не дразнить нужно, а, как у нас в Стрелецкой слободе под Орлом говорили: «Уступком бы им между глаз!»
«Уступком» – не стоит, а плюнуть на них с высокого балкона вот как стоит! И я лично давно уже на них плюнул, то есть просто не думаю о них.
«Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты!»
И это главное! А все остальное – к шуту![102]
Поразительно в этом контексте – и в контексте деятельности Самарина и Нарокова во время войны – цитирование бывшим сотрудником нацистской газеты стихотворения советского поэта-фронтовика Семена Гудзенко «Мое поколение» (1945). Напомним некоторые строки этого знаменитого стихотворения Гудзенко, умершего 30-летним, как он и предрекал, не от старости, а от старых ран:
Россия, однако, вовсе не считала, что Самарин перед нею чист. Сомнительной – что было для Самарина гораздо важнее с практической точки зрения – его «чистота» оказалась и для Америки. Но об этом немного позднее.
Самарин, по его собственным словам, не был подвержен ностальгии: «Ностальгия начинается, наверно, тогда, когда ослабевают другие чувства, когда ослабевает, тухнет то, что называется в эмиграции непримиримостью». Его взбесил восторженный прием, оказанный в США Евгению Евтушенко, делавшему, по его мнению, реверансы в сторону эмиграции с целью склонить ее к примирению с советским режимом: «Я был глубоко возмущен той свистопляской, – писал он Нарокову, – какую подняли вокруг приезда этого типа. Я говорю не об американцах. О них говорить нечего: когда Бог захочет наказать, он отнимает разум. Я говорю об эмиграции. На его эстрадные выступления бежали сломя голову, вылупив глаза, высунув языки. Тьфу!»[103]
