В этих «обрывах» можно видеть как художественный прием, проистекающий из неспособности или нежелания автора развить сюжет, как способ эффектно закончить короткий текст, так и естественное отражение – или намеренное конструирование – восприятия жизни советским человеком 1940-х гг.: в любой момент ожидают нападения врага, ареста или иного бедствия, сидят на чемоданах, спят на узлах, живут в режиме «завтра была война».
Хронотопы самаринских рассказов в основном автобиографичны: довоенная жизнь в Советском Союзе, оккупация, лиминальное пребывание в Германии, эмиграция в Америку, иммигрантская жизнь, путешествия в Европу. В повествовании о военных и послевоенных годах присутствует апологетика коллаборантства и осуждение партизанской деятельности. «Хорошие» коллаборационисты – старосты, старшины, начальники полиции – заботятся о вверенных им людях, восстанавливают разоренные большевистским режимом деревни, хозяйство, разрушенные в войну заводы, стремятся «свалить усатого», а потом и немцев прогнать, то есть выступают настоящими российскими патриотами, а отнюдь не продажными изменниками.
Партизаны, напротив, занимаются исключительно истреблением – случайным или намеренным – невинных людей: семей коллаборационистов или просто мирного населения оккупированных территорий[115]. Партизаны были предметом пристального интереса Самарина: к теме партизанского движения он не раз обращался в своей публицистике 1950-х гг. Анализируя советские книги о партизанах и большевистском подполье, в том числе мемуары, он уличает их во лжи, регулярных фальсификациях и полном отрыве от реальности («криминальный роман», «низкопробная фантастика») и рисует «объективную» картину партизанского движения: руководили партизанскими отрядами НКВДисты, обычные люди попадали туда недобровольно, партизаны грабили крестьян и расстреливали без суда и следствия «полицаев», не ценили человеческую жизнь, использовали «уголовные методы». Подполье было из рук вон плохо организовано, не пользовалось поддержкой населения и долго бездействовало, а каких-то успехов стало добиваться только к 1943 г., и главная причина тому – жестко антироссийская политика немцев, оттолкнувших от себя русский народ. Победоносное подполье было подпольем русским, а не советским, в своих листовках оно взывало к российскому, а не советскому патриотизму («за родину» и «за Россию», а не «за партию и Сталина»).
По-видимому, интерес Самарина к этой теме был вызван позитивным образом партизанства как патриотического движения советского народа, сыгравшего ключевую роль в победе над фашизмом и в этом качестве противопоставляемого коллаборационизму не в пользу последнего, и, соответственно, потребностью дискредитировать партизан или описать их в иных категориях, дистанцировав от коммунистов и чуть ли не сблизив с коллаборантами, что Самарин – не без изящества – и делает: «партизанское движение превратилось в один из тех факторов, которые привели большевиков к победе. Но значит ли это, что именно большевистская партия создала такое мощное подполье? Нет»[116]. «…Подвигами российских людей – на обеих сторонах фронта – и тех, кто боролся в партизанских отрядах, и тех, кто боролся против них, – руководила одна идея: Россия. За нее гибли ковпаковцы, за нее гибли добровольцы антибольшевистских отрядов»[117].
В ряду нескольких однотипных инвектив против партизан и апологий коллаборационистов в прозе Самарина самая, пожалуй, выразительная – рассказ «Топор в руке»:
