Эволюция отношения к оккупантам, нарисованная Самариным в «Гражданской жизни…», практически идентична той, которую мы видим в дневнике Осиповой: надежды на освобождение, разочарование, обретение выхода в присоединении к власовскому Русскому освободительному движению. Так же, как и Осипова, он отстаивает мысль, что сотрудничество с нацистами было оправдано и что большевики все равно большее зло. Эту мысль он вкладывает в уста своего друга: «Не помогать нам пришли немцы большевизм сбросить. И все-таки, если бы мы даже заранее знали, зачем они к нам идут – мы бы пошли по тому же самому пути: сначала сбросить большевиков.»[107]
Самарин, описывающий в своем «мемуарном трактате» не только зверства оккупантов, но их презрительное отношение к русским, постоянные унижения, которым подвергались жители оккупированных территорий, не исключая тех, кто шел на сотрудничество с нацистами, констатирует:
Антинемецкие настроения разлились широкой волной по всей оккупированной России. Немцев стали ненавидеть. Все. И в том числе, убежденные антибольшевики, принимавшие самое активное участие в борьбе с большевизмом, стоявшие рядом с немцами.
И все же:
Стиснув зубы, стояли на своем посту антибольшевики. Перед их глазами же стояло два призрака: немецкий гитлеризм и большевизм. Что же страшнее?
Одни не выдерживали, уходили в лес, к партизанам, начинали беспощадно бить немцев. Другие по-прежнему непоколебимо стояли на своем – сначала разбить большевизм! И верили, что поработить Россию немец не сможет, как никто и никогда не сможет ее поработить![108]
Логические противоречия в рассуждениях Самарина очевидны. Согласно Самарину, он и его единомышленники «верили» в то, что немцам не удастся поработить Россию. Но в то же время служили им, содействовали порабощению. «Диалектическая» формула Самарина, гласившая, что русские, боровшиеся с большевиками, стояли «рядом» с немцами, легко опровергается его же собственными текстами военного времени. Они были не рядом, а вместе с ними. Лакмусовой бумажкой здесь служит «еврейский вопрос».
По словам Самарина, «немецкая пропаганда, тесно связанная с немецкой политикой, имела две основные, весьма примитивные линии: 1) Германская армия освободила русский народ. 2) Во всех страданиях русского народа виноваты евреи. Немцы требовали, чтобы антисемитизм пронизывал всю пропаганду. Русские антибольшевики противились этому»[109].
После появления открытого письма генерала А.А. Власова, опубликованного в начале марта 1943 г., в котором тот «открыто и честно» заявлял, что становится на путь союза с Германией, но, в самом деле, ни разу не употреблял слово «еврей», согласно Самарину «нотки антисемитизма стали звучать значительно слабее. Ряд газет и журналистов вообще не касались этой темы»[110].
Самарин, однако, к числу этого «ряда» журналистов не относился. Как мы видим из цитированных выше текстов Самарина, накал его антисемитской риторики ничуть не снизился, а статья, посвященная «классике» антисемитизма – «Протоколам сионских мудрецов», была опубликована в «Речи» 20 июня 1943 г., за полтора месяца до освобождения Орла Красной армией.
Так что Самарин, что бы он ни думал про себя о нацистах, остался верен «линии Геббельса» до конца.
В 1960-1970-е гг. в Вашингтоне и Нью-Йорке вышло пять сборников малой прозы В.Д. Самарина: «Песчаная отмель»[111] (1964), «Тени на стене» (1967), «Цвет времени» (1969), «Далекая звезда» (1972), «Теплый мрамор» (1976).
За исключением сборника «Далекая звезда», состоящего из довольно пространных путевых очерков, остальные книги содержат по большей части короткие – на полторы-три страницы – рассказы, которые изобилуют однотипными элементами и легко классифицируются на несколько групп по сюжету и хронотопу.
Один из излюбленных автором сюжетов, помещаемый в различные пространственно-временные рамки, но преимущественно – в довоенный Советский Союз, следующий: безмятежная экспозиция – яркое или, по крайней мере, приятное, эротическое переживание – неожиданная катастрофа. Подобная контрастная концовка – внезапная смерть героя или иное событие, резко обрывающее его благополучное существование, – характерна для многих рассказов Самарина, в том числе и не содержащих любовного приключения или его прелюдии. Эта катастрофа может быть как функцией конкретной политической обстановки, так и вполне вневременной трагедией:
В этот день началась война.
На рассвете он умер от инфаркта.
Она погибла случайно: в перестрелке полицейских с бандитами[112].
Но завтра не было. Меня ждала повестка из военкомата.
Больше я его не видел. Из газетной заметки узнал, что на другой день после нашей встречи его машина на большой скорости столкнулась с грузовиком[113].
Проводив после ужина Евгению Петровну, Пронин медленно пошел к больнице. Небо бархатом темнело, звездами искрилось, и звезды словно переговаривались между собою, посылали непонятные человеку сигналы. Этой же ночью его арестовали[114].
