Во-вторых, как показывает изучение дела Самарина в архиве ФБР[134], он получил определенную протекцию за определенные услуги: «ФБР использовало Самарина для слежки за потенциальными коммунистами и советскими агентами в Соединенных Штатах»[135], а точнее, для проверки лояльности русских эмигрантских организаций (прежде всего, НТС) и выявления возможного советского влияния на эмигрантские организации. О Самарине и его прошлом было собрано несколько отзывов (в том числе, его коллег по Издательству им. Чехова и «Новому русскому слову», а также профессора Александра Даллина), и на их основании (или вопреки им) Джон Эдгар Гувер, глава ФБР, постановил: «Ввиду отсутствия фактической компрометирующей информации (т.е. поскольку добровольное пособничество Самарина нацистам не доказано. – Г.З.) мы будем просить его содействия в информировании нас о деятельности НТС в Соединенных Штатах и о какой-либо советской инфильтрации в русские антикоммунистические организации в Соединенных Штатах»[136].
Из дела Самарина не ясно, насколько эффективным агентом он оказался. Так или иначе, разоблачительный скандал, положивший конец его карьере, разразился лишь в 1976 г., спустя без малого двадцать лет после натурализации Самарина в США.
В апрельском номере единственного в Советском Союзе еврейского журнала «Советиш геймланд» («Советская родина»)[137] была опубликована статья Аркадия Сахнина, прозаика и журналиста, писавшего для центральных газет, под интригующим названием «Кто он?». Сахнин рассказал историю о том, как он якобы совершенно случайно вышел на своего героя:
Орел – родина великого русского писателя Ивана Сергеевича Тургенева. Музей Тургенева находится на улице, названной его именем. Конечно же, я не мог пройти мимо. Я познакомился с директором музея Ниной Максимовной Кирилловской, и, среди прочего, она рассказала мне, что многие почитатели тургеневского таланта переписываются с музеем, в том числе и иностранцы. Просматривая эту переписку, я наткнулся на несколько писем от одного из таких почитателей, В.Д. Самарина, уроженца Орла, ныне живущего в Соединенных Штатах. Он писал, что очень любит нашу литературу и готов помочь музею, прислать материалы, представляющие для музея интерес. «<…> Самарин, подумал я, – знакомое имя. Но не придал этому значения. Кто может сказать, сколько Самариных в России? Покинув музей, я отправился к новому зданию драматического театра, где встретил одного из актеров. Перед оккупацией ему не удалось покинуть город <…> он устроился в редакцию отвратительной газеты “Речь”, которую гитлеровцы издавали на русском языке. Он рассказал мне о происходившем в Орле во время оккупации и о работе в редакции “Речи”. “Работники типографии и сотрудники редакции все время ходили голодные. Конечно, редактор Октан и его представитель Самарин, оба верно служившие Гитлеру, получали самое лучшее” < ..>»
Самарин? Не тот ли, что слал письма в музей, прикидываясь антифашистом?
На следующий день я уже был в архиве – просматривал номера газеты «Речь», о которой знал и раньше.
Да, Самарин Владимир Дмитриевич, это он предлагал свои услуги музею. А в 1943 году он был представителем редактора фашистской газеты «Речь» и там совершенно не выглядел патриотом своей родины.
Я люблю распутывать сложные дела, и мне удалось прояснить дело Самарина.
Далее Сахнин рассказывает о самаринской деятельности в оккупации, подробно останавливаясь на полученных им фашистских наградах, обильно цитируя «Речь» и даже прилагая фотокопии фрагментов нескольких передовиц.
Статья была переведена на английский язык журналистом из Нью-Хейвена Сидом Резником и опубликована в Morgen Freiheit в мае 1976 г. В мае же эта информация была доведена до сведения заведующего кафедрой славянских языков и литературы Йельского университета Роберта Джексона. Джексон отреагировал, заявив, что Самарин писал «в духе Геббельса»[138], но никаких официальных мер не принял. Однако четверо из шести профессоров кафедры написали Самарину письмо, в котором сообщили, что «ни при каких обстоятельствах он не может рассчитывать на поддержку нижеподписавшихся»[139]. Один из профессоров заявил, что письмо было призвано оказать давление на Самарина с тем, чтобы тот подал в отставку. Так и произошло летом 1976 г., и это вызвало бурные дискуссии в Йеле, которые нашли отражение в ряде статей и открытых писем, опубликованных в университетской газете. Некоторые студенты и экс-студенты выражали свою поддержку Самарину, иные полагали, что Самарина нужно было оставить как хорошего преподавателя русского языка и литературы, а политике и идеологии в университетских стенах не место.
Скандал в Йеле не прошел незамеченным мировой еврейской общественностью. В американской и в европейской еврейской прессе появились обличительные статьи[140] и просто короткие комментарии. Например, Ассоциация еврейских беженцев в Великобритании в ноябре 1976 г. сообщила:
Йельский лектор писал для нацистов
