— Как ты все-таки решилась прийти в больницу? Ты поверила мне? Поверила в его тогдашнюю невиновность, допустила, что он не плохой?
— Марина, ты можешь себе представить, каково это — осознать, какую страшную ошибку ты совершила когда-то настолько давно, что уже и исправить ее никак не можешь?
— Могу представить, мам. Правда, могу. Только у меня масштабы, конечно, не такие, как у вас, но все же…
— Так вот. Думаешь, я такая черствая и холодная, что никогда не рассуждала об этом? Конечно, и думала, и представляла: а что, если все не так, как про него говорили, а если это затеяли с корыстными целями и все такое. Но мне удобнее было думать, что я тогда все сделала правильно. Понимаешь, если бы я тогда допустила хоть крошечную мысль, что была не права, что он невиновен на самом деле, что нуждается во мне и все такое, то у меня, наверное, не выдержало бы сердце. Я не знаю, как сейчас-то это все пережить. А когда ты мне начала рассказывать то, о чем я все эти годы боялась даже подумать, то…
Светлана Валерьевна замолчала, не в силах подобрать нужные слова. Потом снова заговорила:
— В то время я как личность распалась на две части. В глубине души я надеялась на то, что все именно так, что он на самом деле хороший человек. Но это означало бы, что я — полная дура. А разве я могла это допустить? Мариша, ну конечно нет. Я родила тебя, старалась как-то устроиться в жизни, чтобы вырастить тебя. Ты ведь самая большая ценность моей жизни! Но у меня не было моральных сил что-то узнавать о твоем отце, строить мосты в отношениях и все прочее. Я очень была благодарна судьбе за то, что успела забеременеть до всех этих событий.
Ты давала мне шанс на жизнь, благодаря тебе я крепчала, двигалась, старалась не отчаиваться. И меня радовало всегда, что в тебе его кровь. Именно его. А теперь, получается, что я сама наступила на горло собственной песне. Да, надо было подождать, прояснить, потерпеть, поддержать. Но у меня не было тогда таких моральных качеств, не было, понимаешь? Я не могла. Да, я думала и о себе тоже. Боялась даже в мыслях представить себя на его месте. Потому что я бы ни в коем случае не хотела, чтобы со мной поступили бы так, как поступила я. Вот так, доча. Так что, доказывая тебе, что твой отец плохой, я пыталась доказать и себе, что я хорошая. А как бы я тогда смотрела тебе в глаза, если бы рассказала, что бросила отца в самый сложный период, когда делать этого нельзя было совсем? Я опасалась узнавать о его дальнейшей судьбе еще и потому, что боялась получить информацию о том, что его нет в живых. Я боялась, да, что он всего этого просто не пережил. И для меня лучше было не знать вообще ничего. Я старалась себя отвлекать, как только могла. И на двух работах я трудилась вовсе не из-за нужды, Марина. А чтобы меньше было времени думать о чем бы то ни было, хоть о чем. Но от себя не убежишь, не спрячешься и не скроешься нигде. Когда я фото увидела, думала, меня кондратий хватит… Еле до дома добралась тогда. Я еще несколько дней пребывала в шоке. Все не могла поверить, что так может быть, что такое вообще возможно! Мое сознание напрочь отказывалось это принимать. Но факты есть факты. Наконец мне пришлось признать, что я поступила тогда неправильно. И когда я позволила себе это признать, то на меня обрушилось тяжелейшее чувство вины. Я не знаю, как с этим жить, Марин. Не знаю, как вообще с этим жила раньше. А новость о том, что он сохранил наши фотографии, некоторые вещи и даже свадебные наряды, вообще меня потрясла так, что я и описать-то этого не могу! Но у меня не получалось признаться тебе в этом. У меня были мысли пойти в больницу, но я так боялась, Марина! Я так боялась! Сейчас говорю, а у меня его лицо перед глазами. И вообще, как он лежит беспомощный и такой… одинокий!
Светлана Валерьевна снова заплакала, но продолжила говорить сквозь слезы:
