Шерлок на миг застыл, усваивая услышанное, а затем кивнул, прикрыв глаза. Салли, потоптавшись около него еще с полминуты, вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь. К кофе Холмс так и не притронулся.
Внутри он ощущал полную пустоту. Все эмоции, чувства, сожаления и сомнения были отброшены назад. Туда, где он еще мог хоть как-то разделить работу и свою личную жизнь. Теперь всё сцепилось так крепко, что любое его движение могло привести к порыву всего сразу.
В его сознании всегда был порядок: логика, алгоритмы, гармония выводов и последствий. Теперь же он чувствовал себя так, словно все его представления пропустили через мясорубку и выдали ему жалкую кучу никому не нужных данных. Перед глазами стояли игрушечная лошадь, посаженная в ящик стола кукла, как две капли воды похожая на Кэрол Тодд, и лицо Джона, которому так хотелось поверить, что ныло где-то в груди и закладывало уши, отгораживая его от реальности. Глаза друга, его потерянный шёпот, еле слышный хрип «пожалуйста, Шерлок», отчаянная преданность во взгляде и его собственный упадок сил.
«Неужели он мог сделать такое?»
Для Шерлока само наличие подобных мыслей, даже возможность всё же задать самому себе этот вопрос еще пару дней назад казались скорее абсурдным сном, чем реальностью. Вера в Джона и преданность, с которой они всегда относились друг к другу, давала Холмсу так много, что отказываться от этого, рвать по живому, отдирать — казалось ему кощунственным. Но факты говорили за себя. И он не мог озвучить ни одного предлога, чтобы Джон сегодня же вышел из здания Скотланд-Ярда с извинениями от имени всего ведомства.
Найденные улики, свидетельство Кэрол, подтверждение слов девочки, куклы, сделанные сестрой Джона, неясная таинственность в проведении торгов, бесплодие Мэри… Всё это играло совсем не на руку Ватсону. Да и ему самому.
Шерлок понял: пора признать, что он эмоционально заинтересован, вовлечён в то, что должно было всегда оставаться лишь его работой. Сколько бы он ни пытался убедить себя, что в этом нет ничего необычного, что участие Джона в деле в качестве подозреваемого, а через несколько дней, возможно, и обвиняемого, ничего не меняет; сколько бы ни твердил себе, что это всё было глупостью и сантиментами, — легче не становилось.
Холмс не привык врать себе и подменять правду сомнительными успокоительными фантазиями. Он был вовлечён, он был растерян, он был прижат к плите непонимания гнётом ненужных сожалений и он был почти испуган.
Но Шерлок оставался всё тем же. Тем, о ком Джон писал как о единственном и неповторимом гении, как о человеке, способном разгадать любую загадку. И ради того, чтобы доказать это прежде всего самому себе, и ради того, чтобы разобраться в своей жизни, ему нужно было встряхнуться и отбросить всё, что могло помешать. Ему нужно было вернуться к себе и сделать то, что удавалось ему лучше всех вокруг: ему стоило раскрыть это дело, используя все свои силы.
Но его вера в Джона…
Шерлок, так много лет живший в ладу со своим внутренним чувством опасности, понимал: он прав. Джон не убийца. И пусть хоть все улики будут говорить об этом. Холмс не верил этому. И осознавал, что не даст вирусу недоверия вновь заразить и его. В последние дни он уже позволил себе предположить, что все зацепки, ведшие к Джону, были правдой. И это было поразительно глупо: строить теории без серьёзного фактического подтверждения.
Много лет занимаясь раскрытием преступлений и загадок, Холмс понял одно: если все пути ведут в одном направлении, значит, оно ложное. Вселенная не терпит однородного поведения и однородной реакции. Не бывает одинаковых преступлений и «чистых» обвинений, когда все улики одновременно указывают на единственного подозреваемого да притом еще и оказываются у всех на виду.
Шерлок осознавал, что за право думать так, как он хочет, ему скорее всего нужно будет сражаться. Но он был к этому готов. Пора было решать, доверял он себе настолько, что готов был стоять за своё убеждение до конца, или же не доверял и пытался спрятаться за обычную бюрократию.
Детектив вспомнил сухие тёплые пальцы друга и еле слышный шорох записки, передаваемой им так, чтобы «грозный смотритель» не заметил, решив, что и Шерлоку Холмсу не чужды сантименты в виде касаний к дорогому человеку. Он помнил и отчаяние во взгляде друга, и обиду, и злость. И Шерлоку казалось, что он не сможет забыть то, что сказал ему Джон на прощание. Но даже если и так, то он не собирался бросать Ватсона и отстраняться, оставлять его в беде. Пусть тот и считал иначе.
Это была безвыходная ситуация, и Шерлок действовал так, как мог, надеясь, что Джон поймёт это. Поймёт и простит.
