Ночь летнюю сменяло утро;Отливом бледным перламутраВосток во мраке просиял;Погас рой звезд на небосклоне,Не унимался в ТрианонеВеселый шум, и длился бал.И в свежем сумраке боскетовВезде вопросов и ответовЖивые шепоты неслись;И в толках о своих затеяхГуляли в стриженых аллеяхТолпы напудренных маркиз.Но где, в глуби, сквозь зелень паркаОгни не так сверкали ярко, –Шли, избегая шумных встреч,В тот час, под липами густыми,Два гостя тихо, и меж нимиИная продолжалась речь.Не походили друг на другаОни: один был сыном юга,По виду странный человек:Высокий стан, как шпага гибкой,Уста с холодною улыбкой,Взор меткий из-под быстрых век.Другой, рябой и безобразный,Казался чужд толпе той праздной,Хоть с ней мешался не впервой;И шедши, полон думой злою,С повадкой львиной он пороюКачал огромной головой.Он говорил: «Приходит время!Пусть тешится слепое племя;Внезапно средь его утехПрогрянет черни рев голодный,И пред анафемой народнойУмолкнет наглый этот смех». –«Да, – молвил тот, – всегда так было;Влечет их роковая сила,Свой старый долг они спешатДовесть до страшного итога;Он взыщется сполна и строго,И близок тяжкий день уплат.Свергая древние законы,Народа встанут миллионы,Кровавый наступает срок;Но мне известны бури эти,И четырех тысячелетийЯ помню горестный урок.И нынешнего поколеньяУтихнут грозные броженья;Людской толпе, поверьте, граф,Опять понадобятся узы,И бросят эти же французыНаследство вырученных прав». –«Нет! не сойдусь я в этом с вами, –Воскликнул граф, сверкнув глазами, –Нет! лжи не вечно торжество!Я, сын скептического века,Я твердо верю в человекаИ не боюся за него.Народ окрепнет для свободы,Созреют медленные всходы,Дождется новых он начал;Века считая скорбным счетом,Своею кровью он и потомНедаром почву утучнял…»Умолк он, взрыв смиряя тщетный;А тот улыбкой чуть заметнойНа страстную ответил речь;Потом, взглянув на графа остро:«Нельзя, – сказал он, – КалиостроСловами громкими увлечь.Своей не терпишь ты неволи,Свои ты вспоминаешь боли,И против жизненного злаИдешь с неотразимым жаром;В себя ты веришь, и недаром,Граф Мирабо, в свои дела.Ты знаешь, что в тебе есть сила,Как путеводное светилоВстать средь гражданских непогод;Что, в увлеченье вечно юном,Своим любимцем и трибуномПровозгласит тебя народ.Да, и пойдет он за тобою,И кости он твои с мольбоюВнесет, быть может, в Пантеон;И, новым опьянев успехом,С проклятьем, может быть, и смехомПо ветру их размечет он.Всегда, в его тревоге страстной,Являлся, вслед за мыслью ясной,Слепой и дикий произвол;Всегда любовь его бесплодна,Всегда он был, поочередно,Иль лютый тигр, иль смирный вол.Толпу я знаю не отныне:Шел с Моисеем я в пустыне;Покуда он, моля творца,Народу нес скрижаль закона, –Народ кричал вкруг АаронаИ лил в безумии тельца.Я видел грозного пророка,Как он, разбив кумир порока,Стал средь трепещущих людейИ повелел им, полон гнева,Направо резать и налевоОтцов, и братии, и детей.Я в цирке зрел забавы Рима;Навстречу гибели шел мимоРабов покорных длинный строй,Всемирной кланяясь державе,И громкое звучало Ave![32]Перед несметною толпой.Стоял жрецом я АполлонаВблизи у Кесарева трона;Сливались клики в буйный хор;Я тщетно ждал пощады знака, –И умирающего ДакаЯ взором встретил грустный взор.Я был в далекой Галилеи;Я видел, как сошлись евреиСудить мессию своего;В награду за слова спасеньяЯ слышал вопли исступленья:«Распни его! Распни его!»Стоял величествен и нем он,Когда бледнеющий игемонСпросил у черни, оробев:«Кого ж пущу вам по уставу?» –«Пусти разбойника Варавву!» –Взгремел толпы безумный рев.Я видел праздники Нерона;Одет в броню центуриона,День памятный провел я с ним.Ему вино лила Поппея,Он пел стихи в хвалу Энея, –И выл кругом зажженный Рим.Смотрел я на беду народа:Без сил искать себе исхода,С тупым желанием конца, –Ложась средь огненного града,Людское умирало стадоВ глазах беспечного певца.Прошли века над этим Римом;Опять я прибыл пилигримомК вратам, знакомым с давних пор;На площади был шум великой:Всходил, к веселью черни дикой,Ее заступник на костер…И горьких встреч я помню много!Была и здесь моя дорога;Я помню, как сбылось при мнеУбийство злое воинов храма, –Весь этот суд греха и срама;Я помню гимны их в огне.Сто лет потом, стоял я сноваВ Руане, у костра другого:Позорно умереть на немШла избавительница края;И, бешено ее ругая,Народ опять ревел кругом.Она шла тихо, без боязни,Не содрогаясь, к месту казни,Среди проклятий без числа;И раз, при взрыве злого гула,На свой народ она взглянула, –Главой поникла и прошла.Я прожил ночь Варфоломея;Чрез груды трупов, свирепея,Неслась толпа передо мнойИ, новому предлогу рада,С рыканьем зверским, до упадаБезумной тешилась резней.Узнал я вопли черни жадной;В ее победе беспощаднойЯ вновь увидел большинство;При мне ватага угощалаДруг друга мясом адмиралаИ сердце жарила его.И в Англии провел я годы.Во имя веры и свободы,Я видел, как играл КромвельВсевластно массою слепоюИ смелой ухватил рукоюСвою достигнутую цель.Я видел этот спор кровавый,И суд народа над державой;Я видел плаху короля;И где отец погиб напрасно,Сидел я с сыном безопасно,Развратный пир его деля.И этот век стоит готовыйК перевороту бури новой,И грозный плод его созрел,И много здесь опор разбитых,И тщетных жертв, и сил сердитых,И темных пронесется дел.И деву, может быть, иную,Карая доблесть в ней святую,Присудит к смерти грешный суд;И, за свои сразившись веры,Иные, может, темплиерыСвой гимн на плахе запоют.И вашим внукам расскажу я,Что, восставая и враждуя,Вы обрели в своей борьбе,К чему вас привела свобода,И как от этого народаПришлось отречься и тебе».Он замолчал. – И вдоль востокаЛучи зари, блеснув широко,Светлей всходили и светлей.Взглянул, в опроверженье речи,На солнца ясные предтечиНадменно будущий плебей.Объятый мыслью роковою,Махнул он дерзко головою, –И оба молча разошлись.А в толках о своих затеях,Гуляли в стриженых аллеяхТолпы напудренных маркиз.1848
