Я вырвал у него страницу. Некрологи и бракосочетания – с фотографиями, разумеется; раздутый палец Человека-Картошки уткнулся в некую церемонию, связанную с последними приготовлениями к бракосочетанию грандмистрис Сары Элизабет Софины Йорк Пассингтон, которое должно было стать главным событием сезона в Уолкот-хаусе. Сэди стояла в изысканном платье, приоткрыв рот, словно собиралась что-то сказать; выглядела она официальнее некуда и едва походила на саму себя. Жениха я на фото не обнаружил. Зато там был ее отец: гордо положил руку ей на плечо и стоял рядом, улыбаясь своей утонченной, красивой улыбкой.
– Это он, – подтвердил Человек-Картошка, размазывая типографскую краску большим пальцем. – Тот, кто приходил повидаться с Томасом Харратом.
– Уверен?
Но он уже ковылял прочь, в продуваемую ветром прихожую и мрак за дверью.
В доме было темно и пусто. Огонек лампы захлебнулся в остатках масла, угли просыпались сквозь колосниковую решетку в гостиной. Я оставил себе один драгоценный лист «Гилд Таймс» и решил, что мистрис Наталл может сжечь прочие бумаги. Но то, как она будет сплетничать о нашей жизни с соседками у забора, даже грохот двигателей и завывание ветра над Браунхитом – все уже казалось далеким. От Человека-Картошки осталось слабеющее прогорклое зловоние и ощущение, что он наконец-то принес мне грозную истину, чересчур колоссальную, чтобы я все понял той же ночью.
Теперь, когда мы закрыли двери и ополоснули раковину, дом казался мне чужим. Он смотрел на нас свысока темными пятнами на стенах – пустотами от фотографий, которые мы и не подумали заполнить.
– Знаешь, Робби, до сих пор не знаю, кто я такая, – сказала Анна, закончив выгребать золу из камина в гостиной. – Столько лет прошло, а я до сих пор не имею ни малейшего представления.
Я открыл рот, намереваясь сказать что-нибудь утешительное, но она отвернулась от тусклого света остывающей колосниковой решетки, и я увидел слезы в ее глазах. Она взяла меня за руку.
– Не оставайся сегодня внизу. Понимаешь, о чем я? Просто не хочу быть одна.
Мрачные и сосредоточенные, мы поднялись наверх и убрали чемодан Анны с кровати. Она решила лечь слева, где и всегда, а я справа. Бросив взгляд на потертое покрывало с вышивкой «фитильками» и мокрые снежинки, оседавшие и скользившие по оконному стеклу, я подумал о рыцарях стародавнего Века королей: они клали мечи между собой и девами, которых защищали, в ситуациях, возможно, не столь уж отличающихся от нашей.
Анна распустила волосы и высморкалась. Расстегнула платье, провела руками по бокам, сняла носки и верхнюю одежду, все развесила на стуле у слабо потрескивающего камина. Ее кожа казалась белее нижней юбки и сорочки, которые своим покроем напомнили мне то летнее платье на бретельках, что она носила в Редхаусе, полном надежд и солнечного света, совершенно не похожем на тот, где мы побывали сегодня. Она откинула одеяло со своей стороны и вздрогнула, юркнула в постель. Затем я приступил к скучной, банальной процедуре снятия собственной верхней одежды, а когда улегся на бок, ощутив холодный, слегка влажный хлопок, сообразил, что не задернул шторы.
– Не имеет значения, – сказала Анна, когда я попытался встать. – Все равно нужно проснуться рано, если хотим успеть на поезд.
Она повернулась ко мне на своей серо-белой подушке. Тусклые тени снежинок, скользивших по оконному стеклу, падали на ее лицо. Я задрожал, но холод был совершенно ни при чем.
– Прости, Анна. Я не знаю, что сказать…
– Ничего не говори. Ты здесь. Разве я не говорила Мисси, что хочу узнать правду?
– Я думаю, мы теперь ее знаем.
– Я…
– Что?
– Ничего.
Я поднял руку, коснулся ее мокрой щеки и почувствовал, как она улыбается.
– Не говори больше ничего, Робби. Я просто рада, что ты здесь.
Я чуть приблизился к ней, вдохнул запах ее волос и слез и подумал о мокрых пшеничных полях. Ее подбородок лежал у основания моей ладони. Мои пальцы касались мочки ее уха. Я ощутил движение, когда она сомкнула веки, и перемену в ритме дыхания, когда заснула.
– Неужели ты не понимаешь?
Был декабрь, и вокруг нас гудел Норт-Сентрал, необыкновенно яркий в лучах позднего утра, прорывающихся сквозь тучи.
– Неужели? – кричал я Анне. – Ну что тут непонятного?!
Анна качала головой.
