Капитал и промышленность, уголь и эфир, импорт и экспорт, деньги и рабочая сила взвивались вокруг нас на этих кишащих людьми улицах. Но я все понял в ту холодную, тихую ночь в Брейсбридже, когда снежинки скользили по оконному стеклу, оставляя за собой влажные следы, а я лежал, прижав ладонь к ее лицу. И понимал здесь и сейчас, глядя на шляпы-котелки, приливы и отливы богатства и бедности. И то, как Анна прищелкнула языком, прежде чем снова отдалиться, лишь подтвердило мою правоту. Так или иначе, я чувствовал свежеиспеченное знание, новорожденную нежность ко всему, и не было во мне чувства сильнее. Я шел вместе с мистрис Борроуз, Анной Уинтерс, Аннализой сквозь неуемное течение норт-сентральской жизни, обоняя лондонский смог, к которому примешивался сладкий, влажный аромат ее волос, – и я хотел, чтобы Анна тоже все поняла. На ней был красный шерстяной берет – тэм-о-шентер, – серый шарф и пальто в елочку; она шла своей медленной, легкой и уверенной поступью, а я двигался сквозь толпу задом наперед, и наплевать, что натыкался на людей, пусть бы она только все поняла…
Я хотел, чтобы Анна осознала: лучший мир, о котором я так долго мечтал, внезапно стал ближе. Я совершенно точно прикоснулся к нему той последней ночью в Брейсбридже, когда по ее спящему лицу скользили снежные тени, и не было им конца. Внешне тот, другой мир напоминал существующий, но внутри был совершенно другим. Не просто Новым веком или реальностью, перекроенной на основе списка дурацких требований, а местом, где звуки уличного движения и чудо переплетались друг с другом. Новый век, который был не просто веком, означал, что никто не будет голодать. А гильдии превратятся скорее в легенду, чем в воспоминание: их статуи уподобятся далеким сарацинским камням, их деяния – хроникам английских королей.
Однако Анна вновь покачала головой, пока мы шли сквозь суетливое норт-сентральское утро. Правда была драгоценной, потаенной, опасной, близкой и неотвратимой. Я знал, что скоро заставлю ее все понять.
Мы остановились в Истерли, далеко от старой квартиры Анны в Кингсмите, которую я осторожно посетил в одиночку утром нашего возвращения и нашел прикрепленное к двери уведомление со штампом Гильдии собирателей. Затем направился на восток, в сторону Ашингтона, где меня загнали в какой-то внутренний двор. Так называемые граждане-помощники уже подумывали пустить в ход дубинки с гвоздями, как вдруг кто-то упомянул гражданина Сола. Итак, меня потащили обратно, не просто в Истерли, а в Кэрис-Ярд, который превратился в окутанный дымом лагерь для граждан всех мастей. В меня полетели комья грязи, когда мы шли мимо колонки, из которой я впервые испил лондонской воды.
Притон Кэрис теперь был скорее революционным ульем, чем логовом правонарушителей, но, несмотря ни на что, мало изменился, и Сол обитал в той же комнате на чердаке с дырявой крышей, где мы провели наше первое лето. Даже вид на Лондон открывался тот же самый, что и в первый раз. Мерцала Халлам-тауэр. По-прежнему высились гильдейские дворцы. Он устроил себе что-то вроде письменного стола из старой двери, когда-то защищавшей нас от ветра. Теперь к запаху нищеты и тухлой селедки прибавился запах фейерверков. В углу, небрежно брошенные рядом с пожелтевшими обрывками какого-то из старых рисунков, я увидел несколько грубых серебристо-серых трубок.
– Какого черта ты здесь делаешь, Робби?
Я потер руки, которые зудели от того, что кровь снова потекла по жилам.
– Я мог бы сказать то же самое о тебе.
Он потерял большую часть веса, который набрал в лучшие годы. Он показался заострившейся и сморщенной версией самого себя, когда подошел и встал рядом со мной у того самого карниза, с которого мы когда-то весело отливали. Пропасть кружила голову куда сильнее, чем я помнил, а на сортировочной Степни было удивительно тихо для середины дня. Там тихонько пыхтело всего-навсего несколько поездов, похожих на игрушечные, а почти у самого здания стайка ворон пререкалась из-за останков какого-то животного.
– Где Блиссенхок?
– Где-то в Уайтчепеле… – Сол махнул рукой. – Мы повздорили. Но он по-прежнему гражданин.
– А мы разве не все такие?
На челюсти Сола дернулся желвак.
– Ты же видишь, каким стал Лондон. Вон там… – он махнул рукой в сторону Норт-Сентрала, – …находится вражеский лагерь. Ты приехал на поезде откуда-то с севера, верно? Значит, видел солдат, кавалерию. Возможно, они ждут нашего прихода. Или придут к нам первыми. Без разницы…
– Но…
Он вскинул руку. Вороны ругались и каркали.
– И вот ты приперся в Истерли, как будто ничего не изменилось. Физическая или моральная сила, значит? И Белозлата, чтоб ей пусто было. – Его лицо сморщилось от улыбки. – И ты… якшаешься с людьми, которые могут быть только нашими врагами. Та блондинка. И старая троллиха в руинах Конца Света. И вышмастер Джордж – но от него, по крайней мере, хоть какая-то польза…
Я кивнул. Одним из самых поразительных зрелищ в преображенном городе было имя Джорджа – гребень приливной волны в море граффити.
Но Сол еще не закончил.
