— Одновременно с Наташей училась Александра Бахметьева, специализировалась по хирургии сердца.
Жила на момент поступления в институт в Ивантеевке в однокомнатной квартире с какой-то родственницей, вроде бы теткой, фамилия другая. Тетка эта умерла три года назад. Через несколько месяцев после ее смерти Бахметьева из квартиры выехала и продала ее. Выехала вроде бы в Москву, но в Москве Александры Бахметьевой с такими данными не значится, другие Бахметьевы есть, и даже Александры, но не такие, где возраст другой, где отчество. Так что эта нитка оборвалась, надо искать другую. — Так, может, все-таки это не я? Пестов достал из кармана и бросил на журнальный столик какой-то маленький квадратик. Я взяла его в руки. С небольшой фотографии на меня смотрело мое улыбающееся лицо, только немного моложе. Фотография поразила меня, таким счастьем и уверенностью веяло от этого лица, что у меня защипало глаза, но я справилась с собой, я еще ни разу не плакала и не собираюсь начинать.
— Откуда это?
— Из институтского личного дела.
Значит, это я, Александра Бахметьева, проживала в Ивантеевке, неизвестно куда делась, испарилась, чтобы объявиться уже никем!
— Что касается твоей подруги Юльки. Я вздрогнула и посмотрела на Пестова:
— Да?
— Была такая, крутилась возле тебя. Дружили вы с раннего детства, жили в одном бараке, потом барак расселили, и вы разъехались. Отзывы о ней разные, но в основном не слишком хорошие, работала швеей, официанткой, потом вроде бы в какую-то фирму пристроилась, но ничего серьезного, так, шарашкина контора — тут купили, там продали. Около года назад фирма лопнула, и Юлька эта исчезла, как сквозь землю провалилась, но, по некоторым данным, тоже направилась в Москву, а вот прописалась здесь или нет, установить очень сложно, наверно невозможно. Дело в том, что Юлька эта вовсе не Юлька по документам, просто все ее так звали, домашнее имя, так сказать. Мать ее вышла замуж за некоего Стропилина, когда девочка была еще маленькая. Неизвестно, удочерил ее тот или нет. Фамилию матери до замужества никто не помнит, говорят, что на татарскую вроде бы похожа, с таким же успехом она может быть и башкирской, и вообще какой угодно. Ни матери, ни Стропилина уже нет в живых. Был еще у Юльки какой-то брат, но и его следов пока не нашли. Пока мои люди еще ищут, может быть, и найдут что.
— Кто ищет? — спросила я, получила насмешливо-неодобрительный взгляд в ответ и поняла, что вопрос мой глупый. — Это большая работа. И за такой короткий срок. Сама бы я и за месяц столько не раскопала, — сказала я дрогнувшим голосом, представляя, как бегаю по всей Ивантеевке и разговариваю с людьми, которые, вполне возможно, помнят меня. Нет, я бы не смогла.
— А тебе и не надо туда соваться, неизвестно, что на свою голову найдешь.
Прошло еще три дня, я купила видеокассеты, углубилась в английский, чтобы ни о чем не думать. Ни о том, что поиски людей Пестова ни к чему не приведут, ни о том, что Борис не звонит и не появляется. Обиделся, а может, и вовсе решил прекратить наши отношения. Вместо него со мной был плюшевый Бо, но он не умел говорить, только слушать. Он так хорошо слушал, что наверняка выучил английский лучше меня.
— Бо! Ты, наверное, самая умная собака на свете. Кроме своего собачьего, знаешь еще два языка: русский и английский. Как жаль, что ты не умеешь говорить, мне не было бы так грустно, понимаешь?
Сегодня с утра я купила все газеты объявлений, какие были в киоске, мне срочно нужна была работа, я уже задыхалась в четырех стенах. Я отметила объявления, заслуживающие внимания, и собралась позвонить по двум из них. Но тут позвонили в дверь.
Это был Пестов. Вид его мне не понравился: возле рта залегли глубокие морщины, глаза смотрят еще более настороженно, чем обычно. Он был в расстегнутом коротком дубленом полушубке, под которым виднелся темно-синий костюм-тройка, рубашка и галстук в тон. Не раздеваясь, он прошел в комнату и начал рассказывать, что поиски Юльки зашли в тупик, он ехал по делам мимо и зашел мне сообщить об этом, тем более что он должен мне… Тут он увидел валяющиеся газеты с объявлениями, подошел, поднял одну из них, увидел мои пометки, и ноздри у него раздулись от злости.
Он потряс газетой в воздухе и отшвырнул ее так, что листы разлетелись.
— Что это? Что это, я тебя спрашиваю? Ты что, искала работу? Я ведь просил тебя этого не делать!
Я взвилась:
— Я не ваша подчиненная! И не ваша рабыня! Вы не заставите меня сидеть в этой клетке. Посмотрите на Маринку. Вы держите ее дома, не пускаете никуда, и она тупеет от безделья. И нечего орать на меня!
Я поняла, что хватила через край, когда увидела, как лицо его сразу посерело, а губы стали белыми.
— Извините, я зря это сказала, ваши семейные дела меня не касаются. Но моя жизнь — это моя жизнь, пусть даже такой ее огрызок. Я буду сама распоряжаться ею.
— Будешь, никто и не спорит, но надо это делать разумно.
Он уже пришел в себя, я хотела возразить ему, но он не дал.
— О чем я говорил до этого?
— Что вы мне должны, — нехотя ответила я.
