Безумец обессилено брёл, тоже предчувствуя развязку. Как же он долго шёл, как же он устал, как же он пуст теперь и смиренен. И как же хорошо это было! Только таким нужно прощаться с прошлым и открываться будущему: усталым, пустым и смиренным, иначе и не разглядишь нового шанса, которое оно может подарить вместе со своим приходом.
Шаг его всё замедлялся, наконец, он сошёл со своего пути, прислонился к старой липе, что только собралась задышать в мир пьянящим ароматом беспечной невинности и радостного обновления. Потом сполз вдоль её ствола на разгоряченную дневным солнцем землю и прошептал, улыбаясь:
— Mutabor…
Затих. Обмяк. Выдохнул.
Ангел был свидетелем тому, находясь поблизости. Он не отошёл от гнома, привалившегося к дереву, весь последующий день, потом и всю ночь, пока на утро к остывшему уже телу не подошёл старичок с тросточкой, выгуливающий мелко трясущуюся в утренней весенней прохладе собачонку. Старик окликнул несколько раз, протянул руку к шее мертвеца и тут же одёрнул, задев холодную плоть. Уже скоро появилась машина полицейских и железный фургон, из которого выпрыгнули двое молодых парней и крепкими безжалостными руками водрузили тело на носилки. Бодро вкатили их в свой транспорт и уехали. Полицейский, не отпускавший старичка к его утреннему кофе до последнего, наконец, сделал всё необходимое в своей нерадостной работе и тоже укатил.
Последним печально уковылял задумчивый старичок с замёрзшей собачкой. Её ожидал тёплый плед на старинном кресле, его — густое горячее кофе, терпкое, без сахара. Ему надо было чем-то покрыть, согреть эту прицепившуюся к нему стылость, что ещё жгла кончики пальцев. Да, тело, что он нашёл этим утром, уже увезено из его мира и теперь навсегда будет предано забвению. Только вот, старичка в это утро никак не отпускало и сильно беспокоило это короткое слово — «навсегда».
Ангел стоял посреди улицы, по которой спешили люди по своим утренним делам, и вспоминал позабытую жизнь среди них. В их толпе легко почувствовать себя ненужным. Это было и тогда, осталось и теперь.
«И это всё?» — подумал он, стряхивая со своих плеч тяжёлые вериги прошедших веков, что ему привиделись, — «всё, что дОлжно было случиться? Неужели в этот весенний солнечный день главным опытом будет опыт смерти?»
Ангел медленно поплыл вдоль проспекта, приглядываясь. Бодрый апрельский холодок медленно согревался поднявшимся над домами солнцем. В силуэтах этих домов ангелу привиделась его прежняя печальная судьба. Этот город не мог пока отпустить. Он напоминал каждой своей чёрточкой что-то ещё, неисполненное, невнятное. Ангела звала чья-то жгучая боль и неразрешенный вопрос. Неясный пока.
Вот горделивые торговые центры, рядом с которыми когда-то ютились шатры шапито. Площадь между ними теперь закатана в асфальт, превращена в чистое пространство для рыкающих автомобилей, заполняющих ровными рядами сияющий светло-серый глянец. Через дорогу — грязно-жёлтые стены домов, из узких проходов между которыми люди спешат, сбегая из домашнего уюта ради необходимости работать. По собственной воле или по чужой — не имеет значения.
Город окончательно проснулся. Загудел.
И вдруг, ангел замер. По тротуару навстречу ему шёл мрачный сутулый Витька. Друг. Партнёр, никогда не унывающий прежде. Как он изменился теперь!
У поворота дорожки он остановился на миг и неуверенно повернул к чёрному фасаду двухэтажного строения, рядом с которым замер и ангел. Стены того строения были покрыты керамическими, черноты глянцевого обсидиана, плитами огромных размеров. Здание возвышалось мрачным кубом и презрительно блестело в сторону улицы холодными бликами отраженного солнца. Тремя лестницами зиккурата массивно выпирало высокое крыльцо. Над ним — серебро огромных букв: бар «NEBESA». Единственный в городе круглосуточный бар, которого три года назад даже не существовало. Теперь же блестящая вывеска горделиво заявляла о себе, будто претендовала остаться тут на века.
Витька ступил на первые широкие ступени, тяжело поднимаясь вверх, и тут в его кармане весело завопил телефон. Витька остановился, вытащил его на свет, приложил неоновым экраном к уху:
— Ало.
Из телефона летящим почти детским бормотанием заструилась женская речь. Можно было, чуть прислушавшись, разобрать слова даже со стороны:
— Привет! Ты идёшь домой? Мы уже ждём тебя! Купи памперсов упаковку, молока, масла сливочного. Леночка уже проснулась, завтрак требует.
— Ага, — голос Витьки чуть посветлел в ухмылке, но потом снова обесцветился: — Буду скоро. Пока.
Он, опуская руку, остановил экран телефона перед собой и нажал пальцем на кнопку, погасив дисплей. Сунул руку в карман.
Потом поднял глаза, сощурившись от блестящих бликов, бьющих в лицо. Долго посмотрел на прозрачную дверь в бар, за которой, играя, переливалась беспечная иллюминация и доносился однообразный бит. Вздохнул и повернул назад. Медленно спустился с лестницы. Вышел на широкий тротуар и направился прочь от бара.
