За время разговора видео сменилось. Теперь мы гуляем по набережной Санта-Круз. Я ем сахарную вату и, жалуясь, что она липкая, облизываю пальцы. Мама просит попробовать и тянется к сахарной вате, отчего камера смещается. На мгновение на экране появляется часть ее лица, нос, подбородок и губы, когда она откусывает кусочек.
– Ням-ням, – доносятся мамины причмокивания с экрана.
Четырнадцатилетняя Клара закатывает глаза. Но на ее лице появляется улыбка.
– Смотрите! Мама, посмотри на меня, – кричит Джеффри с набережной.
Не верится, что у него был когда-то такой звонкий голос.
Камера поворачивается к брату, стоящему рядом с автоматом «Силач». Ему лет двенадцать, он тощий и долговязый, а в своей кепке с логотипом «Гигантов» напоминает аиста. Его глаза цвета серебра горят от возбуждения. Он улыбается нам, а затем поднимает резиновый молоток и со всей силой опускает его на наковальню. Шар взлетает на самый верх и задевает колокольчик. На автомате вспыхивают огни. А затем звенит музыка.
Мой младший брат только что выиграл приз на «Силаче».
Парень, управляющий автоматом, удивленно и с подозрением смотрит на Джеффри, словно он мог каким-то образом обмануть автомат. Но все же протягивает ему гигантскую плюшевую панду, которую тот выбрал.
– Смотри, Клара! – пищит Джеффри, подбегая к нам. – Я выиграл это для тебя.
– Молодец, мой маленький защитник! – говорит мама в камеру. – Я так горжусь тобой!
– Я, может, и маленький, но сильный, – выпятив грудь, хвастается Джеффри. Он никогда не знал, что такое скромность. – Я мистер Невероятный!
– Как ты это сделал?
Клара на видео выглядит такой же озадаченной, как и работник автомата, пока обнимает гигантского черно-белого медведя. У меня все еще есть эта панда. Она сидит на моем шкафу. Я назвала ее мистер Невероятный, но уже и забыла почему.
– Хочешь, я сделаю это еще раз? – спрашивает Джеффри.
– Не стоит, сынуля, – ласково говорит мама. – Дай шанс другим людям. Кроме того, хвастаться нехорошо.
Она обнимает его, и камера наклоняется, демонстрируя голубое, безоблачное небо. На мгновение гам набережной стихает, и комнату наполняют шум прибоя и крики чаек. А затем экран гаснет. Счастливые моменты закончились.
Я поворачиваюсь и смотрю на маму. Ее глаза закрыты, а дыхание глубокое и ровное. Она заснула.
Я натягиваю на нее одеяло. Потом легонько целую в щеку, вдыхая аромат розы и ванили. «Это были самые счастливые моменты в ее жизни», – думаю я. И мне безумно приятно, что, несмотря на сто двадцать лет ее жизни на земле, они связаны со мной и Джеффри.
– Я люблю тебя, мама, – шепчу я, не сомневаясь, что она слышит меня даже во сне.
«Знаю, – мысленно отвечает она мне. – Я тоже люблю тебя».
Позже папа выносит ее на заднее крыльцо, чтобы полюбоваться на звезды. Ночь теплая, вокруг стрекочут сверчки, и нас овевает легкий ветерок. Весна вот-вот сменится летом.
Наблюдая за моими родителями, за тем, как они безмолвно разговаривают друг с другом, как его прикосновения придают ей сил, невозможно отрицать, что их любовь нечто невероятное и дарованное свыше.
Такая любовь неподвластна смерти. Но стоила ли она того? Трудно не задаться этим вопросом. Стоила ли она всех тех трудностей, о которых рассказывала мама, страданий из-за разлуки и боли, вызванной тем, что он пробыл с ней лишь несколько лет, прежде чем ей пришлось его отпустить?
«Да», – смотря на них, думаю я. Папа, еле касаясь, целует ее в губы, а затем убирает прядь волос за ухо и поправляет шаль на плечах. А в маминых полуночных глазах светится искренняя любовь. Она счастлива.
«Ты будешь счастлива, – сказала она мне. – И еще будешь сиять».
Мама просит позвать Джеффри. И когда он выходит на крыльцо, долго разговаривает с ним. Я наблюдаю за ними из гостиной. Джеффри сидит на деревянном кресле рядом с мамой и, сложив руки на коленях, смотрит на них. Я не слышу, о чем их разговор, и это не мое дело, но не сомневаюсь, что она говорит ему то же, что она сказала мне: «Ты – мое предназначение».
Джеффри кивает, а затем опускается перед ней на колени и обнимает ее. Отвернувшись от окна, я вздрагиваю, увидев папу, который стоит у камина с бокалом красного вина в руке. Его глаза светятся в полутьме.
– Пора собрать все свои силы, Клара, – говорит он. – Ее время пришло.
Я молча киваю. А затем шагаю к папе, желая напитаться его радостью, позволить ей наполнить меня и утихомирить боль, разрастающуюся в груди.
Я просыпаюсь еще до рассвета со странным чувством дежавю. Ловя ртом воздух, я сажусь на кровати, а затем соскакиваю с нее и несусь вниз по лестнице. У самого входа в мамину комнату сталкиваюсь с Кэролин.
– Сегодня, – кивнув мне, говорит она.
