Через несколько минут мы собираемся у маминой постели, Джеффри, на время отбросивший свою злость, притащил стул из кухни, сел у кровати и уперся локтями в колени. Его взгляд не отрывается от маминого лица. Билли стоит в углу, не говоря ни слова, но всякий раз, когда мама смотрит на нее, расплывается в улыбке. Кэролин порхает по комнате, то щупая пульс, то тщетно пытаясь заставить маму что-нибудь попить. А папа сидит в изножье кровати, пытаясь разрядить атмосферу шутками про ангелов.
– Вы знаете, почему ангелы умеют летать? – спрашивает он нас.
Мы все дружно качаем головами.
– Потому что мы очень легкомысленны.
Да, это просто убийственные шуточки. Но его присутствие успокаивает. Папа провел с нами чуть больше недели, но я уже привыкла к нему, к излучаемой им радости, к его спокойствию и странному чувству юмора, которое так похоже на мамино.
Я же сижу рядом с ней, держа ее за руку, и жду. Мы все ждем. Словно мы спицы колеса, а мама его центр, ступица.
– Все такие серьезные, – шепчет она. – Боже, неужели кто-то умирает?
Но вскоре она перестает говорить. Это требует слишком много усилий. Она спит, а мы молча наблюдаем, как опускается и поднимается от вздохов ее грудь. Мне ужасно хочется в туалет, но я боюсь выходить из комнаты. Вдруг она умрет, когда меня не будет рядом? Что, если я пропущу этот момент? Так что я скрещиваю ноги и жду, рассматривая ее руку, лежащую в моей ладони.
Она снова надела тоненькое серебряное обручальное кольцо. И я вдруг понимаю, что наши с ней руки очень похожи. Вот только ее руки стали хрупкими и легкими, словно внутри полые косточки, как у птиц. Но ногти у нас идентичные. А еще то же расстояние между суставами, длина пальцев и даже вена, которая пересекает тыльную сторону левой руки.
Так что все, что мне нужно, чтобы ощутить рядом маму, – это посмотреть на свои руки. Мама делает глубокий, прерывистый вдох и открывает глаза. Я тут же забываю о своем желании пописать.
Она смотрит на папу. А он тянется к ее второй руке, потому что первую я сжимаю изо всех сил, и целует ее запястье. Мама обводит комнату широко раскрытыми голубыми глазами, но я не уверена, что она видит хоть кого-то из нас.
Ее губы шевелиться.
Кажется, она шепчет: «Как красиво».
И в этот момент папа исчезает, отвлекая мое внимание. Он исчезает в воздухе прямо на наших глазах. Еще секунду назад он сидел на кровати и держал маму за руку, и вот его нет.
И я не сразу осознаю, что мама тоже ушла. Вокруг становится так тихо, что мне сразу следовало догадаться. Мы все затаили дыхание. Мама все так же лежит на подушках с закрытыми глазами. Но ее самой больше нет. Ее грудь не двигается. А сердце перестало биться. Ее тело здесь, но душа ушла.
– Аминь, – говорит Билли.
Джеффри вскакивает на ноги, и в тишине скрежет его стула кажется невероятно громким. Его лицо напоминает маску: поджатые губы, нахмуренные брови, покрасневшие глаза. И одинокая слеза, скатывающаяся по щеке к подбородку. Он яростно стирает ее и выбегает из комнаты.
Через мгновение громко хлопает входная дверь. Он заводит двигатель пикапа и с пробуксовкой уносится по подъездной дорожке, разбрасывая в стороны гравий.
Из моей груди вырывается странный звук. Это не стон, а задушенный болезненный крик, словно у меня сейчас лопнет сердце.
– Билли… – в отчаянии шепчу я.
Она тут же подходит ко мне и опускает руку мне на плечо.
– Дыши, Клара. Просто дыши.
Я сосредотачиваюсь на своем дыхании, заставляя воздух проникать внутрь и вылетать из легких. Не знаю, сколько времени мы проводим в такой позе, пока Билли до боли впивается в мое плечо пальцами. Но меня радует эта боль, ведь это означает, что я все еще жива, и, в отличие от мамы, моя душа все еще в теле.
Проходит несколько секунд. Или минут. А может, и часов. И мне приходит в голову, что мамина рука все еще теплая в моей руке. Стоит мне отпустить ее, она тут же остынет. И мне уже не доведется взять ее за руку.
Небо затягивают серые облака, а в стекла ударяют мелкие капли. Но в такой момент, как сейчас, дождь кажется вполне уместным. Необходимым.
Я смотрю на Билли.
– Это ты сделала? – Я киваю в сторону окна.
На ее лице появляется странная, болезненная улыбка.
– Да. Знаю, это глупо и слишком по-человечески, но ничего не могу с собой поделать.
– Я не хочу отпускать ее.
Это одна из тех фраз, которые не сотрутся из памяти, как и дрожащий, надломленный голос, которым я ее произнесла.
– Я знаю, малыш, – таким же голосом произносит Билли. – Но ты же понимаешь, что сейчас держишь не ее. Ведь это уже не она.
