Но утрата эта не была подобна грому среди ясного неба. Она началась постепенно, начиная с петровских реформ и даже раньше. Наш блестящий мыслитель К.Н. Леонтьев советовал в конце XIX века для спасения тонущего Русского корабля прибегнуть к своего рода «тройственному союзу» между Самодержавием, носителем и защитником Православия, его слугами-стражами, проводниками монаршей воли и простым народом. Это была запоздалая попытка обратить внимание правительства на уже призрачную возможность реставрации традиционной структуры государственности. Не ужасно ли, что еще при жизни монарха-богатыря Александра III, русское общество утеряло традиционные ориентиры, которые сохранялись лишь небольшой кучкой одиноких и не понятых современниками мыслителей.
Уже тогда Леонтьев писал пророческие и для нашего времени слова о том, что: «Без строгих и стройных ограничений, без нового и твердого расслоения общества, без всех возможных настойчивых и неустанных попыток к восстановлению расшатавшегося сословного строя нашего (имелся в виду служебно-сословный традиционный русский политический строй. –
Для сдерживания народов на пути антихристианского прогресса, для удаления срока пришествия антихриста…необходима сильная царская власть. Для того же, чтобы эта царская власть была долго сильна, не только не нужно, чтобы она опиралась прямо и непосредственно на простонародные толпы, своекорыстные, страстные, глупые, подвижные, легко развратимые; но – напротив того – необходимо, чтобы между этими толпами и Престолом Царским возвышались прочные сословные ступени; необходимы боковые опоры для здания долговечного монархизма…
Вот прямая и откровенная постановка государственного дела, без всяких лжегуманных жеманств…».
Особенно интересно в контексте этих размышлений вспомнить недавний советский опыт. Есть современные мыслители, которые любят рассуждать на темы о том, что СССР был классическим образчиком общества традиционного типа. Согласиться с этим категорически невозможно. Однако необходимо признать, что советская система, для придания себе определенной устойчивости, иногда очень активно использовала символику традиционализма и пыталась даже воспроизводить псевдотрадиционные, псевдосословные институты в рамках своей системы. Действия эти выглядят парадоксально для общества принципиально идущего к абсолютно бесклассовой социальной структуре. Законным является вопрос: для чего создавать некую идеологическую среду и пытаться в ней моделировать советские псевдосословия с наследственными профессиями?
В СССР определенные функциональные общественные институты были построены в некотором подобии с традиционными институтами старой Европы и Российской империи.
Переход маленького человечка из детского состояния в юношеское осуществлялся в школе путем принятия октябренка в пионеры, переход из юношеского состояния в состояние полноправного члена общества хотя и был связан с получением паспорта, но предварялся для многих приемом в комсомольцы. Во всем этом несложно усмотреть симуляцию традиционного посвящения, когда человек, пройдя определенные испытания, обретал через ритуал новое качество в рамках традиционного социума.
Вспомним, что в СССР были созданы профессиональные союзы писателей, художников и т. д., что вполне корректно сравнивать с опытом средневековых профессиональных объединений и которые могут рассматриваться как попытки возродить в новых социалистических условиях некую феодальную цеховую этику.
Напомним еще раз, что была и попытка моделировать новые сословия путем поощрения наследственности в профессии. Все мы помним время, когда прославлялись потомственные сталевары, врачи, военные. А чего стоит закрепление спортивных обществ типа ЦСКА, Спартак или Динамо за определенными профессиональными институтами. ЦСКА – за армией, Динамо – за МВД, Спартак за профсоюзом пищевиков и т. п.
Трудно, еще раз, не вспомнить Византию с ее партиями болельщиков, сходившихся на ипподром Константинополя, когда аристократы «синие» болели за одних наездников, а мещане «зеленые» за других. Опять же, нетрудно увидеть в таком членении человеческой массы в СССР попытку каким-то образом расслоить общество на псевдосословные группы, симулировать традиционные сословные сообщества для придания устойчивости всему государственному зданию Союза, очевидно страдавшего от тотальной унификации всех и всего, что вело к своего рода истончению всей социальной ткани.
Интуитивно ли, осознанно ли, но вожди в СССР поняли принципиальную установку, высказанную Леонтьевым о том, что любая социальная система стабильна тогда, когда сложна, и рушиться в момент наибольшего упрощения и универсализации.
Вернемся к теме масс и их непосредственного участия в государственной жизни.
В императорской России в последний период ее существования произошло то же, что впоследствии погубило и СССР.
