– Не волнуйтесь, не волнуйтесь, – сказал Верн, – вот, выпейте воды. Вот так! Не браните Гийома… Он носит слишком доброе имя, чтобы его бранили. – А так как старая дева опять встрепенулась, он добавил: – Тю-тю-тю… И слышать не хочу. Знаю, знаю! Вы слишком скромны.
Эти слова окончательно сразили набожную женщину. Доктор глянул на нее грозным взглядом и подтолкнул к выходу.
– Главное, – сказал он почти ей на ухо, – ни слова вашему племяннику. От этого зависит очень многое. Поклянитесь! Клянитесь на вашем молитвеннике! – вскричал он, вытаскивая книгу, торчавшую из ридикюля.
Несчастная поклялась. Она думала, что находится рядом с одержимым. Вряд ли она ошиблась. Доктор был одержим тревогой.
Он проводил ее до выхода, опасаясь, чтобы она с кем-нибудь не встретилась. Он попал в точку, они столкнулись с входящей княгиней.
Верн наблюдал, как старая дева завернет за угол улицы. Мадам де Борм ждала на дворе.
– Ну подумайте, как я глуп! – воскликнул Верн. – Разве вы не знаете эту замечательную особу? – И так как княгиня ответила неопределенным взглядом, он пояснил: – Это – тетка Гийома, мадемуазель де Фонтенуа.
Ни одна фраза не могла бы быть сейчас более ценной для княгини. Она радовалась, что теперь сможет дать ответ на инсинуации директора. «Журналисты, – думала она, – питаются всякими невероятностями».
Тома проснулся в доме тетки с мигренью и без малейших воспоминаний о безумии предыдущей ночи. Он вспомнил только пунш и усталость, помешавшую ему раздеться. Он привел себя в порядок и отправился в госпиталь.
Княгиня сидела у Верна. Он только что рассказал ей о сцене с паролем, сглаживая углы: «Гийом был немного возбужден… Месье д’Оронж немножко глух. Гийом послал ко мне тетку, намереваясь вызвать меня на дуэль…» Он смеялся. Он пытался изображать добродушного старичка, хотя был людоедом.
– Гийом! А вот и Гийом! – воскликнула мадам де Борм.
Она заметила его среди машин по другую сторону стеклянной двери.
– Пусть войдет, – крикнул доктор, распахивая дверь, – пусть войдет наш блудный сын.
Ненависть и уважение разделили душу доктора. Он ненавидел Гийома за то, что он его провел, но и уважал за хороший удар. Теперь он должен был воспользоваться шансом. Мошенник был в его руках, он без всякого риска мог извлечь из этого пользу. Его прикроет княгиня.
Опьяненный титулами, этот человек рассудил, что никому не придет в голову вступать с княгиней в пререкательства относительно титула. Ее значение в свете, конечно, достаточно, чтобы, не компрометируя себя, назвать курицу – рыбой, а Тома – Фонтенуа.
Не в силах разгадать эту женщину, он подумал о ней самое плохое и без колебаний счел ее любовницей юного плута.
Княгиня пожурила Гийома за вчерашнюю выходку. Гийом рассказал про пунш. При упоминании имени д’Оронжа все разом всплыло в его памяти.
– Из-за вас, – сказал Верн, – транспорт не выехал, а раненые ждут. Машины должны был тронуться в полночь, а они еще на дворе. Кстати, – непринужденно добавил он, – у меня была ваша тетя. Набожная особа, как и генерал.
Он посмотрел на Гийома сверху вниз. Гийом будто и не услышал его слов.
«Черт! – подумал Верн, – мерзавец! А он силен. Далеко пойдет, если только его не задержат по пути. Надо сделать так, чтобы его остановили как можно позднее».
– Почему вы меня не познакомили с тетей? – спросила княгиня.
– Она святая женщина, – ответил Гийом. – Она никуда не выходит, кроме как в собор Сакре-Кёр. Сегодня утром она, должно быть, ходила в церковь Сен-Франсуа-Ксавье, чтобы поставить свечку, и заглянула по пути.
Доктор, качая головой, мысленно поаплодировал себе, как это делает на суде обвиняемый, довольный тем, что сообщник его не сдал.
Больше его не пытались обмануть. Он играл с Гийомом на равных.
Но все же есть люди, которым верят, и люди, в которых сомневаются. Есть люди, которые выигрывают, и люди, которые проигрывают.
Доктор проигрывал.
Для Гийома медицинский конвой, госпиталь, Верн, мадам Валиш, дантист и жена рентгенолога были лишь пустой оболочкой. Главными были княгиня и Генриетта.
Мы должны бы написать: Генриетта и княгиня, потому что с некоторых пор Гийом начал чувствовать тоску. Это было первым волнением любви, которая, прежде чем явить свой блеск, начинает с того, что уродует, опустошает, обесцвечивает решительно все.
Гийом изнемогал. Под слоями лжи он тяготился своим взрослением, своей ролью и своей правдой.
Привычка не копаться в себе и активность мечтаний не помогали Гийому видеть ясно. Он сам поддерживал сумерки, а потому был в плену тьмы. Вместо того чтобы признаться себе, что любит Генриетту, он погружался в свою игру и объяснял тоску бездействием и отсутствием приключений.
Генерал д’Анкур умер. Гийом ухватился за возможность исчезнуть из госпиталя. Верн чуть не умер от гнева. Но что он мог сделать?
