Гийом, ни слова не сказав обеим женщинам, пошел в редакцию к Пескель-Дюпору. Он рассказал, что генерал умер, и он свободен, что ему дают отставку по причине ранения в ногу и нервного состояния, что только благодаря дяде он мог быть при генерале, а теперь его отказываются посылать на позиции, считая, что тем самым делают одолжение генералу Фонтенуа, который и так отягощен горем. Сам же Гийом изнывает в тылу и умоляет директора отправить его в одну из походных кухонь, организованных журналом. Только не надо рассказывать об этом на авеню Монтень. Он скажет сам, когда получит приказ.
Пескель-Дюпор едва не бросился ему на шею. Ничто так не устраивало его, как держать Гийома на расстоянии. Он скрыл свое удовлетворение, подосадовал на его безрассудство и похвалил за храбрость, пообещав, в обмен на полное молчание в доме мадам де Борм, отправить его на бельгийский фронт в Коксиду[22].
Бельгийский фронт – это значит бельгийцы, зуавы[23], стрелки, англичане, морские фузилёры[24]. Широкое поле для приключений. Гийом сиял.
Ликование длилось недолго. Он снова почувствовал, что опечален, но сам не знал почему. Он не решался поднять полные слез глаз на Генриетту и ее мать. Мадам де Борм решила, что на него так подействовала смерть генерала.
Любовь превратила Генриетту в барометр, чутко реагирующий на малейшие перепады температуры. Словно читая по писанному, одна она сумела расшифровать, чем было чувство, которое ее мать приняла за горе, а Гийом – за скуку, смешанную с раскаянием.
Его угрызения совести не были связаны с тем, что он тайно попросил директора разлучить его с обеими женщинами. Но этот мотив служил ему удобным объяснением тяжелого настроения.
Понурив голову, он рассказал мадам де Борм и ее дочери о своем назначении. Удар был смягчен тем, что пост был особый – для слабых здоровьем, как пояснял Гийом, – и совпадением, что связан с делом, контролировал которое Пескель-Дюпор.
Но княгиня по своей проницательности знала, что самый спокойный пост не останется таковым для Гийома.
– По крайней мере, не безумствуйте! – вздыхала онa. – Я попрошу директора, чтобы он распорядился за вами приглядывать.
Короткая неделя до отъезда длилась бесконечно. Гийом, воображавшей, что затеял все это от скуки, на самом деле укреплял связь между собой и этими женщинами – связь разлуки, которая крепнет по мере продления и изменения перспективы, ибо уезжающий оказывается безмерно значимым.
Генриетта не могла уснуть по ночам. Она говорила себе: «Он любит меня. Он думает, что я не люблю его». Или: «Он не уверен, что скажет мама, скрывает от нее и мучится». Она самостоятельно складывала буквы в алфавите любви. Нужна была по меньшей мере увлеченность княгини, с ее лестницами и ведрами с краской, чтобы не заметить красных глаз дочери.
После отъезда Гийома, отъезда трагикомичного по причине слез и подарков, Генриетта заболела.
– Генриетта похожа на меня, – сказала княгиня Пескель-Дюпору, – до сих пор она была в отца своей невыносимой уравновешенностью. Но с некоторых пор она стала безрассудна, как я. Эта перемена сближает нас. Разлука с Гийомом плохо на ней сказалась. Я довольна.
Любовь этой девушки была очевидна. Поняв это, Пескель-Дюпор прибавил и этот балласт к грузу, связанному с отъездом Гийома.
Увы, Клеманс, эта зоркая слепая, не видела, что, как в песне Генриха Гейне, ее дочь влюблена в призрака.
Походная кухня журнала «Жур» была разбита на дороге между Ньюпортом[25] и Коксидой. Она снабжала припасами и обеспечивала питание вспомогательных войск. Девять добровольцев, сменявших друг друга, работали в фургоне, дымящемся, как лаборатория алхимика, литрами разливали черный кофе и пунш. Эти добровольцы, приравненные званиями к секунд-лейтенантам и руководимые настоящим секунд-лейтенантом, жили в лачуге, напоминавшей притон. Впрочем, в Коксиде все домишки походили на притон, особенно на побережье – таким теперь был полуразрушенный курорт на берегу Северного моря.
С высоты птичьего полета Ньюпорт, Коксида и их курорты казались перепутанным сплетением дорог.
Между побережьями Коксиды и Ньюпорта лежали дюны. Между городами Коксидой и Ньюпортом располагались поля, фермы и лес, прозванный Треугольным. Все пустое и тайно заселенное.
Смешанная британская и французская артиллерия использовала преимущества дюн и деревьев. Зуавы и стрелки заняли траншеи в устье Изера, где один из караулов охранял первый квартал этого вырытого города, змеящегося через всю Францию.
Со стороны городка Сен-Жорж морские пехотинцы охраняли клочок земли, с таким трудом отвоеванный в битве на Изере.
Зуавы и фузилёры расположились на отдых в старинных отелях и поместьях прибрежной Коксиды.
Подвалы Ньюпорта, лежащего в руинах, стали больше чем укрытием для командиров и медицинских отрядов различных войск.
