Время от времени этот утонченный актер спускался в тень зрительного зала, чтобы сесть рядом с Генриеттой и поаплодировать ее матери. Таким образом, Генриетта была еще похожа на тех жен, которые после спектакля получают от своих мужей знаки внимания, предназначенные прима-балеринам.
Гийом приукрашивал эту девочку чарами княгини, а так как она была прелестна, это было нетрудно.
Княгиня де Борм приводила в порядок свою квартиру, заброшенную по случаю войны. Она не ограничивала себя в этом удовольствии. Хозяйка дома потеснила героиню. Она больше не ездила с конвоем, ограничиваясь тем, что посылала свой автомобиль. Она красила, скребла, лакировала и покупала. Почти ежедневно Гийом обедал на авеню Монтень, если только не был в разъездах.
Поездки становились все более затруднительными. Военная служба становилась все более организованной, а во Франции ничто не кажется более подозрительным, чем не быть внесенным в какой-либо реестр.
Нескольким офицерам, считавшимся погибшими, оказывали в военном ведомстве очень грубый прием. Они больше не числились в списках.
Этот призрачный конвой раздражал, но раз был добровольным, его не упраздняли – только вставляли палки в колеса. Гийом продолжал устранять все препятствия. Госпиталь цеплялся за него, как за спасательный круг.
В связи с этим напряженно следили за фазами медленной агонии генерала д’Анкура. Со страхом ждали исхода, который мог вернуть к работе псевдосекретаря.
В шесть вечера ждали Гийома. Военное ведомство доверило ему пароль для конвоя.
Гийом пил пунш за пуншем с велосипедистами из Дома Инвалидов. Он был пьян. Он во все горло распевал слово, которое Франция прятала за свой корсаж, готовая скорее умереть, чем выдать его. Слово – пароль.
Один старый санитар-волонтер, граф д’Оронж, возмутившись, схватил Гийома за шиворот и встряхнул. Гийом сопротивлялся и называл старика дураком. На дворе собралась толпа, но проучить генеральского племянника никто не решался.
Наконец, бледный от гнева граф д’Оронж повалил Гийома на землю. Гийом встал, пригрозил Верну и ушел, крича, что они еще о нем услышат.
Стали успокаивать графа, который повторял как заведенный: «Мальчишка, мальчишка». В суматохе все забыли злосчастное слово, а без него конвой не мог двинуться в путь.
После восьми часов вечера доктор протелефонировал княгине. Она ждала Гийома к обеду, но его не было.
Этот телефонный звонок растревожил княгиню и Генриетту. Они думали, что Гийом на улице Жакоб, а теперь воображали, что он попал под автомобиль.
В девять они позвонили Верну. Он ни словом не обмолвился о происшедшем, а сообщил только, что Гийом был и ушел.
Ужинавший у них Пескель-Дюпор не зло подшучивал над женщинами. Потом, оставшись с глазу на глаз с Клеманс, стал ее упрекать, что она из кожи вон лезет ради какого-то школьника. Откуда он взялся? Кто он такой?
– Как! – изумилась она. – Вам же известно имя, которое он носит?
– Кто же, – продолжал директор, – подтвердил вам, что оно его?
Сбитая с толку мадам де Борм впервые осознала, что у нее не было никаких точных сведений о Гийоме. Успех заменил в ее глазах документы, и к тому же ей не хотелось признаваться в промахе.
– Я знаю о нем то, что должна знать, – сказала она. И добавила, тут же превратив охватившее ее беспокойство в средство оправдания: – Как вы думаете, директор, допустила бы я бог знает кого к Генриетте?
В то время как на авеню Монтень происходил этот диалог, пьяный в стельку Гийом совершал один из самых непонятных поступков в своей карьере.
Чуть алкоголь приоткрыл завесу в действительность, он пошел жаловаться тетке.
Бедная набожная женщина ничего не поняла в этих жалобах. Она разобрала только, что его обидели, оскорбили в гражданском госпитале его эполеты и что Гийом умоляет ее приказать, чтобы его уважали.
Она приняла пьяные слезы за слезы стыда, путая к тому же школу стрелков, службу связи и госпиталь. В общем, увидав такое отчаяние, она обещала пойти на улицу Жакоб к Верну. Гийом заперся в комнате и, не раздеваясь, заснул как убитый.
На следующее утро он еще спал, когда тетка отправилась к Верну на улицу Жакоб.
Через четверть часа, когда она сидела в кабинете, Верн осознал, что произошла настоящая катастрофа: Гийом Тома был просто Тома, и ему шестнадцать лет.
Крест вспыхнул в глазах Верна, как сноп падающего фейерверка.
Услыхав, что доктор спрашивает ее о семье, о господах Фонтенуа, о генерале де Фонтенуа, о племяннике генерала Фонтенуа, бедная старая дева вскричала: «Да, здесь ошибка! Полнейшее заблуждение! Гийом родился в Фонтенуа, вот и все. Это вовсе не фамилия. Как он мог? О! О!» И она упала в обморок.
Верн быстро все обдумал и собрался с силами. Было важно, чтобы Гийом остался тем, кем был до сих пор, вернее, кем он не был. Верн взял старушку за руку и вылил на нее воду. Большого труда стоило ему удержаться и не воскликнуть, как это делали гипнотизеры: «Вы – Фонтенуа, я вам приказываю!»
Она очнулась.
