«Инфляция» одно из ключевых слов для описания 90-х. Тогда обесценивались ведь не только деньги. 90-е годы – это время стремительно обесценившихся слов.
Вообще, строгие, дисциплинированные режимы крайне чувствительны к словам. В них крайне мало слов, которые просто так, слов вообще. Сам феномен цензуры – это как раз результат особого отношения к словам. Советские времена были счастливой эпохой слов, которые что-то значили.
Кстати, самым внимательным, умным, вдумчивым читателем всей той писанины, которую выдавала наша взбалмошная и невежественная интеллигенция, было государство. Государство же своими реакциями создавало литературные и даже общекультурные репутации. Только государственный запрет нагнал значительности откровенно слабенькому и даже какому-то глубинно дурацкому роману «Доктор Живаго» великого русского поэта Бориса Пастернака. И это только один пример из тысяч.
Критические статьи в советских газетах значили очень много. Журналист был уважаемой и даже весьма влиятельной профессией. После статьи в партийной прессе любое начальство могло лишиться своих постов. Приезжего столичного журналиста региональные власти принимали с опаской, но по высшему разряду. Мало ли чего?
И публика тогда словам верила. Еще умела словам верить. До сих пор еще встречаются дедушки и бабушки, которые верят всему, что «пропечатано» в газете или сказано из телеэкрана.
И, по большому счету, Советскую страну разрушили еще слова. Еще посредством и при помощи слов. Основным оружием разрушения великой Красной империи оказались слова. Пока еще слова.
В 90-е же годы слова стремительно обесценились. Рекламные слова, как очень быстро поняли постсоветские новорожденные, оказались обычным надувательством. Рекламным словам верить нельзя.
Слова политиков тоже оказались абсолютно пустыми. Слова политиков вообще оказались эталоном лжи и надувательства.
Слова журналистов оказались продажной джинсой. Все наши пламенные публицисты. Обличители и вскрыватели ран общества оказались банальной продажной шелухой, которая стоила сущие копейки для тогдашних сильных мира сего.
Слова «моральных авторитетов» тоже оказались обычным фуфлом. Авторитеты оказались податливыми на бабло, почести и признание за бугром. А вещание и изречение пафосных слов стало казаться едва ли не комичным, неуместным и абсурдным.
К своей стремительной смерти стал приближаться сам институт компромата. Компромат стал выдыхаться, лишаться силы и драйва.
Литература буквально в одночасье из многомиллионной превратилась в малотиражную, почти сектантскую.
Мы в 90-е годы очень плохо, нерачительно распорядились родовым логоцентризмом нашей цивилизации. Мы пробили в нем, а следовательно и во всей нашей цивилизационной матрице, незаживающую рану. И не исцелились до сих пор. И не исцелимся никогда.
Тогда обесценивались ведь не только деньги. 90-е годы – это время стремительно обесценившихся слов.
Что о нас подумают на Западе? Этот мотив в 90-е годы был чрезвычайно важен. И для властей, которые готовы были очень многое важное и значимое принести в жертву этому самому «что о нас подумают». И для всяческой нашей дурной интеллигенции – творческой, журналистской и прочих ее разновидностей. Тогда для нас это было по-настоящему важно. В 90-е годы буквально алкали этого взгляда на нас со стороны, этой оценки Другого. Мы и в спокойные времена почти всегда были больны этой самой «всемирной отзывчивостью», которая на самом деле является и чудовищной интеллектуальной несуверенностью, и зависимостью от ино-мнения. Без малейшего преувеличения мы очень давно больны пресловутым «низкопоклонством перед Западом». Такое с нами происходит уже почти 400 лет. А в эпоху перемен наша зависимость от ино-мнения, ино-взгляда, только усугубляется. Для внутреннего, домашнего зрения на самих себя необходим какой-то осознанный, отрефлексированный стержень, которого у нас до сих пор, как мне кажется, нет. Нам просто нечем смотреть на себя. Нечем и не из чего. Мы смотрим на самих себя глазами Другого. Мы заимствуем у Другого сам угол зрения и даже способность видеть. Мы вторичны и зависимы в словаре описания самих себя. В этом смысле в 90-е годы ничего особенного с нами не произошло. Наше родовое, глубинное и цивилизационное только усугубилось и приобрело гипертрофированные и даже карикатурные формы.
