– Он отправился обижаться. Этого паренька уже давным-давно устранили бы из Синдиката, если бы не его отец. Бесполезный мудак. – Он прикрыл рот. – Я извиняюсь за грубость.
– Не нужно. Я слышала и похлеще.
На его лице отразилось удивление. Довольная тем, что добилась определенного успеха с людьми Данте, я направилась к Раффаэле. Он сидел на одном из барных стульев, потягивая то, что было похоже на мартини.
– Не слишком ли рано начинать с алкоголя?
Раффаэле опорожнил свой стакан.
– Мы мафия, а не монастырь.
– Я все равно была бы признательна, если бы в рабочее время все оставались трезвыми.
– Может быть, тебе одного стакана и достаточно, чтобы напиться, но я умею пить. Я не избалованная бабенка.
– Раффаэле, – резко прозвучал голос Данте.
Я обернулась, когда Данте подошел к нам, от него исходили волны злости. Холодный взгляд сверлил Раффаэле, который быстро соскользнул с барного стула и встал. На смену его самодовольному высокомерию пришла нервозность. Энцо угрожающе ухмыльнулся. У меня создалось впечатление, что он постоянно держал Данте в курсе того, как до сих пор шли дела.
Данте остановился прямо перед Раффаэле, уставившись на него с выражением неприкрытой жестокости.
– Если услышу от тебя еще хоть одно неуважительное слово, я нарежу тебя на маленькие кусочки и скормлю собакам твоего отца. Это понятно?
– Да, – торопливо ответил Раффаэле. Он повернулся ко мне. – Я прошу прощения, если обидел тебя. – Он казался искренним, но в его глазах было что-то мстительное и враждебное.
Данте наконец взглянул на меня.
– Я хочу с тобой поговорить.
Мы направились к моему кабинету. Данте закрыл дверь. Прежде чем он успел что-нибудь сказать, я пробормотала:
– Энцо позвонил тебе?
– Энцо не нужно было мне звонить. Я изначально собирался проведать тебя. Хочу убедиться, что твой первый день проходит гладко.
Я с сомнением посмотрела на него.
– Почему ты так удивлена?
– Потому что до сих пор ты не производил впечатление заботливого мужа.
Данте ничего не ответил, только посмотрел на меня холодным взглядом.
– Мне не нужно, чтобы ты меня защищал. Я могу справиться сама, – произнесла я, когда стало ясно, что он ничего не скажет.
Данте прищурился.
– Это моя территория. Это мои люди и моя работа – держать их в повиновении. Если они проявляют неуважение к тебе, это всего лишь небольшой шаг к тому, чтобы они посмели не уважать меня. Я такого не допущу.
– из-за твоего вмешательства я выглядела так, будто я не способна выполнять свою работу. Раффаэле подумает, что я слабая, потому что нуждаюсь в твоей защите.
Данте подошел очень близко, окутав меня запахом своего лосьона после бритья.
– Валентина, единственная причина, почему эти люди тебя уважают, – это то, что ты моя жена. Я знаю, что тебе это не нравится, знаю, что ты сильная, но ты не можешь добиться господства над такими, как я, людьми, потому что у тебя нет такого же оружия, как у меня.
– Какого оружия?
– Безжалостность, жестокость и решимость убить любого, кто оспаривает право на власть.
Я затаила дыхание.
– Почему ты думаешь, что я не убила бы кого-нибудь, если бы мне пришлось? Может, я тоже способна на жестокость, как и ты.
Данте невесело улыбнулся.
– Может быть, но я в этом сомневаюсь. – Он провел пальцем по моему горлу. – Возможно, у тебя и был бы шанс выжить в Синдикате, если бы тебя воспитывали так же, как мальчиков в нашем мире. Мой отец приказал мне убить человека в первый раз, когда мне было четырнадцать. Предателя, которого пытал отец, прежде чем я пустил ему пулю в голову. После этого отец приказал одному из своих солдат пытать меня, чтобы посмотреть, как долго я смогу выдержать боль, пока не сломаюсь и не буду молить его остановиться. Я продержался менее тридцати минут. Второй раз я продержался почти два часа. В десятый раз моему отцу пришлось остановить солдата, иначе бы я умер. Я не просил даже ради того, чтобы спасти свою жизнь. Радуйся, что тебе не представилась возможность закалить свою жестокость, Валентина.
Мне пришлось дважды сглотнуть, прежде чем я смогла говорить.
– Это варварство. Как ты можешь не ненавидеть своего отца за то, что он сделал с тобой?
Палец Данте задержался на моей груди. Ткани блузки могло не быть вообще. Казалось, что он касается обнаженной кожи.
– Я ненавижу его. Но и уважаю. Страх, ненависть и уважение – вот три самых важных чувства, которые Дон должен внушать окружающим.
– И своей жене?
Данте отдернул руку.
– Ненависти и страху нет места в браке. – Он отошел от меня и подошел к столу, заваленному папками, которые я собиралась просмотреть. – Я смотрю, ты пытаешься ознакомиться с нашими крупными игроками.
Мне было трудно переключиться на другую тему, мой разум все еще не оправился от того ужаса, который Данте рассказал мне о своей юности. Неудивительно, что он так хорошо умел закрываться после такой жестокости, которой его подвергал отец. Я задалась вопросом, сколько шрамов, изуродовавших его тело, были результатом этих пыток.
– Да. Я хочу запомнить их лица, имена и причуды.
