За ужином вновь главной темой общего разговора был спектакль. Хвалили всех его участников, но больше всего похвал было высказано в адрес Софьи Сучковой. Новосильцев сидел рядом с хозяйкой напротив Софьи. Она наблюдала, как он спокойно высказывал свое мнение об игре любителей и с каким вниманием его слушала Вера Григорьевна. Когда Новосильцев постучал ножом по тарелке, Софья насторожилась. Новосильцев встал и, оглядев сидевших за столом, произнес:
– Господа! Позвольте и мне за этим застольем не быть молчаливым. Я предлагаю тост за всех участников, подаривших нам сегодня праздник сценического искусства. Моя особенная благодарность, мой первый земной поклон вам, дорогая Вера Григорьевна. За то, что чуткостью своей души вы в захолустье помогаете людям находить забвение от скучной повседневности в соприкосновении с волшебным миром театра, что вдохновляете своей душой живые людские души среди пыльных кулис создавать волнующие образы героев, повидав которые, хочется верить, что можно, нужно жить светлее, умудреннее, не плесневеть в окружающей нас встревоженной и безысходной тоске. Спасибо, Вера Григорьевна.
Мой второй поклон вам, Софья Тимофеевна, вашей молодой душе, в которой вы сегодня при свете лампы вырастили мудрость женской любви, явленную нашим взорам в сыгранной роли. Явили с такой вдохновенностью, от которой у меня стыли руки, а от ваших страданий в комок сжималась душа, не в силах вместить в себе всей воплощенной вами в образе Ларисы правду чудесной женской души.
А теперь надеюсь, что дорогие хозяева простят меня, бывшего гвардейца, за осколки разбитого бокала. Аминь!
Новосильцев, выпив содержимое бокала, бросил его на пол.
Звон брошенного бокала прозвучал, как глухой выстрел, а царившая за столом тишина была прогнана оглушительными аплодисментами.
Новосильцев сел. Софья видела, как его нежно поцеловала Вера Григорьевна. В ушах Софьи звенели колокольчики, она слышала: ей что-то говорили, но от волнения не могла понять смысла произносимых слов…
Уже давно прошла полночь, а цыганка Клеопатра все пела под три гитары. В полумраке зала она стояла высокая, гордая, в накинутой на плечи шали, огненной по краскам.
Владея мастерски голосом, цыганка снижала его до шепота, и тогда казалось, что выпетым словам тесно в стенах обширного зала.
Софья сидела на диване рядом с Верой Григорьевной, слушая пение, не спускала глаз с Новосильцева, стоявшего на фоне малиновой бархатной шторы. Она видела, как он вдруг вышел из зала в открытую дверь на террасу. Песня цыганки кончилась, перезвон гитар заглушили аплодисменты. Софья, воспользовавшись моментом, вышла на террасу. Она не сразу в темноте разглядела стоявшего у перил Новосильцева и, подойдя, спросила:
– Почему ушли?
– Ее пение прекрасно. Оно заставляет вспоминать былое, а я не хочу сейчас свидания ни с каким прошлым. Я хочу думать, только думать.
– О чем?
– О вас, Софья Тимофеевна! Простите! Привык на вопросы отвечать точно.
– Обо мне? – спросила Софья растерянно, но ответа на вопрос не услышала. Из зала доносилось пение цыганки.
– Начал думать о вас с того дня, когда побывали у меня в доме. Если спросите почему, то сейчас, к сожалению, точно ответить не смогу, ибо не знаю, почему думаю о вас. Пойдемте в зал. Здесь сыро.
Они вернулись в зал. Никто не заметил ни их ухода, ни их прихода. Все завороженно слушали пение. Цыганка пела на родном языке, и никому незнакомые слова не мешали чувствовать смысл трогательной, волнующей песни…
Вернувшись с ужина домой, Олимпиада Модестовна, отослав Ульяну, не торопясь разделась сама и начала бродить по опочивальне. Участились ее шаги, когда вспомнила сказанное Новосильцевым. Старуха видела, как, побледнев, слушала внучка его похвалы, как дрожала ее левая рука, лежавшая на столе. Видела старуха, как внучка вышла следом за ним на террасу, как вернулась с ним обратно, стояла рядом. Вспомнила, как ехала домой молчаливая, забыв, как обычно, перед сном поцеловать бабушку, ушла в свою комнату.
Беспокойны мысли старухи. Понять не может, когда внучка успела завести в разуме память о Новосильцеве, а подтверждение тому его неожиданный приезд на спектакль. Все это не зря, а она об этом и не подозревала.
Пересчитывает маятник часов минуты. Уже первые петухи начинают пробу голосов, а старуха ходит, забыв про сон, и не может понять, отчего внезапно завелась тревожность о внучке. Ведь все будто как обычно. Всякая девушка должна полюбить. Сердцу не прикажешь. Время теперь другое, а потому вся житейская поступь у людей на новый лад.
Поют петухи. Слушает их перекличку Олимпиада Модестовна, кажется ей, что уж слишком громки их голоса в это утро.
Накинув шлафрок, вышла она из опочивальни по лестнице, не держась по обыкновению за перила, поднялась на второй этаж, миновав сумеречные покои, дошла до комнаты Софьи и, тихонько отворив дверь, увидела, что Софья все еще в вечернем платье стояла у раскрытого окна.
– Не спишь?
Софья обернулась к бабушке.
– Нет. Столько впечатлений – просто голова кругом.
– Да разве уснешь. Петухи, как оглашенные, голосят.
