Свидетель полностью

Итак, в сумраке двора я знал всё, что будет наперёд – на полгода вперёд, впрок, как боевое задание, как прогноз погоды, как приговор и прочую данность. Завтраки на балконе, свирепая драка двух сонных тел за одеяло, бессмысленные поездки в Сантандре, визг качелей среди заброшенного сада. И кто-то окликает меня из-за ограды сербской церкви – это след поселения сербов, бежавших от турок…

А пока время длилось, пыль висела в воздухе, по улице несло какой-то дрянью – как во всех старых городах Европы. Это неистребимый запах старых европейских городов – запах канализации, сочащийся из-под брусчатки. Интересно, что там в иностранных южных городах, что у них за запахи? Запах ароматизированного бензина? Ночных едален? Угля из труб на крышах старых домов? Пряностей и духов, наконец?

Ветер рвал волосы. Я задирал голову и смотрел на гигантскую женщину, сушившую на ветру лавровую ветвь. У этой женщины отобрали русского пришлого мужика и сбили с постамента золочёные буквы, образовавшие фамилии советских солдат. И теперь она стояла одинокая, но гордая.

На самом деле скульптура была сочинена в память о погибшем сыне Хорти, который был лётчиком, и должна была держать в руках не ветку, а пропеллер. Теперь только одиночество и золотые буквы, из которых всё равно не сложишь слово «вечность».

В мужских воспоминаниях всегда довольно много повторов, ненужных и мучительных объяснений. Ностальгия ведь как супружеская измена. Когда тебя застукали, бессмысленно и унизительно повторять фразы, что затвержены из кинематографа: «Это совсем не то, что ты думаешь», «Мне так жаль» и прочий словесный мусор. Говорили, что в какой-то момент Хемингуэю какие-то критики присудили премию за лучшее описание женщины.

Хемингуэй не вёл отсчёт подробностям, он швырнул в лицо читателю метафору – да и дело с концом.

Вот тебе рифма, ты ждал.

Это место в классическом романе я мог обнаружить: «Она стояла у стойки, держа стакан в руке, и я видел, что Роберт Кон смотрит на неё. Так, вероятно, смотрел его соотечественник, когда увидел Землю обетованную. Кон, разумеется, был много моложе. Но взгляд его выражал то же нетерпеливое, требовательное ожидание.

Брет – в закрытом джемпере, суконной юбке, остриженная под мальчишку – была необыкновенно хороша. С этого всё и началось. Округлостью линий она напоминала корпус гоночной яхты, и шерстяной джемпер не скрывал ни одного изгиба».

Правдивых свидетельств о заочном соревновании писателей я не знаю.

Ностальгия – куда более жёсткое чувство, чем любовь.

Оно допускает перечисление деталей, но отнимает право на точный пересказ эмоций. Мы знали когда-то разницу между блатными пластмассовыми октябрятскими звёздочками и обычными металлическими. На одних Ленин глядел с чёрно-белой кладбищенской фотографии, а на других – курчавился золочёным металлом. С ними была своя беда – звёздочка эта быстро отрывалась от булавки. Начнёшь драться во дворе, замесишь врагов, как квашню, ан глядь – тебя из октябрят уже кто-то разжаловал в беспартийные школьники. Говорили, что колючие лучи пластмассовых звёздочек тачают подпольные предприниматели – грузинские цеховики.

Но пересказ того, что возникает в голове при воспоминании об уколе красного пластмассового луча, невозможен. Читатель или собеседник должен додумать всё сам.

Вечность не складывается из ностальгических букв – за ней, как за дурнем-ямщиком, полночной порой, зимним полем, страшной стаей несутся волки политической конъюнктуры, разницы языков и несовпадения жизненного опыта.

Наступила зима, мысли мои были невеселы, и был я собой недоволен. Иногда такие недовольные мысли порывались наружу и пугали женщин, с которыми я общался.

А сухогрузы по Дунаю уже не ходили. Мосты в Югославии скоро уткнутся в воду, и не было пути на юг. Говорили, что Украина пеняла Югославии на то, что судоходства по Дунаю нет. Что отвечали югославы – не помню.

Бумажный круговорот в нашем офисе замер, как воздух перед бурей. Коллеги были напуганы неизвестностью и ещё больше напуганы тем, что что-то засбоило у нас на Родине. Жухлые мысли были у нас. Жухлые, будто листья, оставшиеся зимой на деревьях.

Мне сказали, что пора прощаться, и я поехал домой (теперь немецкая земля была мне домом) – поехал через Прагу. И хоть не был я в Праге никогда, предвкушал, как спущусь в тамошнее метро, как в будапештское, – и не замечу разницы. Ведь оба они наполнены родными мытищинскими вагонами, только пластмассовые ручки качаются наверху в ремённых петлях.

И вот, покидая этот арифметически сложенный из Буды и Пешта (римляне Обудья не подлежали счёту) город, я вспоминал, как ездил по Европе раньше – и то, как подвижен стал мир за эти несколько лет.

Ностальгия ведь – это желание неподвижности.