Свидетель полностью

В недавнем прошлом я ездил с востока на запад и с запада на восток. Теперь стала не чужда мне и ось «север – юг». На ней всё так же таможенники сменяли пограничников. Вместо сочно-зелёного цвета венгерских рубашек появлялся салатовый словацкий. Погоны у этих новых пограничников были трапециевидные, ярко-малиновые. Служивые люди были разные – одни в фуражках, другие – в пилотках, все бренчали компостерами и печатями, махались странными кнопочными аппаратами, похожими на калькуляторы. Постукивало и клацало по моим бумагам всё это оборудование.

И начал я думать о путешествиях, что вот еду и еду куда-то, а в новые места ехать мне уже не хочется, и вовсе не хочется никуда, хотя я уже много провёл времени в поездах и успел привыкнуть к разным типам вагонов и разным форменным курткам проводников.

Я сидел в вагоне, задвинув стеклянную дверцу, а время катилось мимо. Вторник уже умирал. Было девять – местного восточно-европейского времени. Случайный попутчик мой суетился, кажется забыв дома какой-то документ. Мне стало неловко от суеты этого человека, потерявшего что-то, как, быть может, я – своё время.

Форменная фуражка и усы надвинулись на зеркальную дверь, отъехали в сторону с шорохом, и всё пропало. Оторвался календарный лист – эй, прибавь-ка ходу, машинист.

Я ехал в Прагу, потом в Кёльн на две недели, но отчего-то понимал, что не вернусь в Будапешт никогда.

И вот я снова сидел в кафе с греками, и бармен снова мыл компакт-диски с мылом.

А в моей стране война разгоралась. «Сушки» бомбили что-то в Чечне, на другой границе тоже было неспокойно, летели другие самолёты, уже транспортные Ил-76, к Душанбе, к той земле, где стояла вдали от родины 201-я дивизия, зарывшаяся в таджикскую землю. По слухам, раньше там воровали сухпай да выдавали денежное довольствие старыми рублями. Теперь ниточка, связывавшая меня с Таджикистаном, оборвалась, и некому мне было рассказать, что там, как там, как идут конвои от Куляба до границы.

Сейчас настала зима, война замёрзла, замерла на несколько месяцев, чтобы потом отогреться свежей кровью, чтобы двинуть «Вовчиков» вперёд, а «Юрчиков» назад и наоборот. Одни были оппозицией, а другие – правительственными войсками или же наоборот. Всё смешалось в тех горах. А сейчас, зимой, лишь бегали вокруг частей мальчишки-бачаи, крича: «Шана, шана!»

А шана – это гашиш, мухоморовый отвар для новых берсеркеров.

Мне это показывали по телевизору вперемешку с полуголыми глупыми бабами. Наше телевидение было честнее – бабы были просто голые и не всегда глупые.

Проблемы немецких политиков и их соседей по сравнению с войной в горах казались пустыми. Я смотрел телевизор и видел словенского чиновника, который жаловался на проблемы с тремя тысячами итальянцев, живущих в Словении. Они не бегали по горам с автоматами, о них нужно было просто заботиться.

Впрочем, я говорил с одним эмигрантом, которого раздражали беженцы из бывшей Югославии.

Он приехал не так давно и жил на пособие.

Этот человек долго выламывался из своей жизни в Москве и наконец совершил мягкую посадку в Германии.

А теперь он видел, как мгновенно получают статус беженца люди с юга.

Когда я слушал его историю, то понял, чтó это мне напоминает: историю про луковку.

И эту историю я как-то перечитал, убивая время в местной библиотеке:

«Видишь, Алёшечка, – нервно рассмеялась вдруг Грушенька, обращаясь к нему, – это я Ракитке похвалилась, что луковку подала, а тебе не похвалюсь, я тебе с иной целью это скажу. Это только басня, но она хорошая басня, я её, ещё дитей была, от моей Матрёны, что теперь у меня в кухарках служит, слышала. Видишь, как это: „Жила-была одна баба, злющая-презлющая, и померла.

И не осталось после неё ни одной добродетели. Схватили её черти и кинули в огненное озеро. А ангел-хранитель её стоит да и думает: какую бы мне такую добродетель её припомнить, чтобы Богу сказать. Вспомнил и говорит Богу: она, говорит, в огороде луковку выдернула и нищенке подала. И отвечает ему Бог: возьми ж ты, говорит, эту самую луковку, протяни ей в озеро, пусть ухватится и тянется, и коли вытянешь её вон из озера, то пусть в рай идёт, а оборвётся луковка, то там и оставаться бабе, где теперь. Побежал ангел к бабе, протянул ей луковку: на, говорит, баба, схватись и тянись. И стал он её осторожно тянуть и уж всю было вытянул, да грешники прочие в озере как увидали, что её тянут вон, и стали все за неё хвататься, чтоб и их вместе с нею вытянули. А баба-то была злющая-презлющая, и почала она их ногами брыкать: „Меня тянут, а не вас, моя луковка, а не ваша“. Только что она это выговорила, луковка-то и порвалась. И упала баба в озеро и горит по сей день. А ангел заплакал и отошёл».

Ангел, кажется, давно от нас отошёл.

Хотя, может, ему нельзя было отступаться – потому что он боялся остаться без работы. У евреев, говорят, ангелы исчезали, если работа была исполнена или, наоборот, запорота.

Но всего этого я не сказал, разумеется, этому эмигранту.

У него была своя правда.

Луковки на всех могло не хватить, неизвестно, насколько она прочная.