Только сирена затихла, Валера с другим мужчиной схватил носилки и вновь побежал к машине скорой помощи. В этот раз сирена не помешала, и раненого загрузили. Машина, включив сирену, уехала, а незнакомец перекрестил её вслед. Спасатель даже имени не спросил у случайного помощника, лишь пожал руку и побежал дальше, к перекрёстку. Там образовался настоящий затор из машин, и гаишник уже явно зашивался, срывая голос на обезумевших водителей.
— Помощь нужна? — спросил спасатель, и полицейский кивнул, замахал руками, что нужна, мол.
И Валера кинулся на перекрёсток, регулировать движение, чтобы пропустить пожарные машины и скорую помощь, несущиеся в центр. Позвонили с работы, и Валерий Николаевич прокричал в трубку:
— Я в центре! Все сюда!
И регулировал движение, даже когда опять включилась сирена. Стиснул зубы и махал руками, приказывая отъехать, убрать машины с пути пожарных и скорой помощи. Он уже привык к опасности, бывший десантник, много лет работающий спасателем. Уже работая в поисково-спасательном центре, в Москве отучился на сапёра и постоянно ездил на неразорвавшиеся боеприпасы. Вытаскивал, вывозил, успокаивал людей. И раз за разом улыбался и повторял жене, укоряющей за безрассудство, девиз десантников: «Никто, кроме нас»…
Валера увидел, как водитель иномарки остановился, достал телефон, начал снимать место взрыва, и заорал, озверев:
— А ну проезжай, пока я тебе телефон не затолкал в одно место!
Когда к нему подъехали спасатели, улица уже была свободной. Валера пожал руку гаишника и сказал:
— Мы дальше, работать.
Полицейский с уставшим, посеревшим лицом кивнул ему и остался на перекрёстке. А Валерий Николаевич с другими спасателями мчался с вызова на вызов и смотрел, смотрел на разбитые окна и витрины, на выщербленный асфальт. На гарь и копоть. И работал, вновь и вновь ныряя в истерзанные подъезды, иссечённые квартиры, ощущая себя таким же истерзанным и иссечённым. Но, прибыв на очередной вызов, Валера шептал сквозь зубы «Никто, кроме нас» и нырял в подъезд…
Домой спасатель вернулся поздно ночью. Поднялся, пошатываясь, по ступеням, прислонился лбом ко входной двери, чувствуя, как провонял гарью пожаров. Вздохнул, тихонько открыл дверь и зашёл в квартиру. Жена и сын не спали, кинулись к нему.
— Живой, — выдохнула жена и замолчала. Стала помогать снимать куртку, а сын стоял, прислонившись к дверному косяку, и тоже молча смотрел на них. Говорить никому не хотелось…
Мне часто во время чрезвычайных происшествий врезается в память что-то одно. Может, не самое важное, но какое-то пронзительно-яркое. Так у меня было и вчера, во время прилёта в Белгород, когда укрофашисты обстреляли наш мирный город.
Где-то ближе к четырём утра я стоял возле ленточки оцепления, беседовал с полицейским, а вся дорога была усыпана стеклом из многоэтажки на улице Маяковского. Стекло лежало густо и хрустело под подошвами, перебивая этим хрустом даже вой сирен и гомон ошеломлённых людей. Этот хруст ввинчивался в барабанные перепонки безысходностью и непониманием. И тут из-за поворота появилась женщина. Одета явно в домашнее и… босиком. По стеклу. Полицейский пытался объяснить, что нет прохода, но женщина, явно ничего не видя перед собой, жутким грудным голосом проорала:
— Родители у меня там! — И побежала в сторону разбитых домов. Босиком. По стеклу…
Мы смотрели ей вслед, и у полицейского играли желваки на лице. От сочувствия. От невозможности помочь, утешить. И от невозможности исправить, уберечь, защитить. А я думал. О том, кем же нужно быть, чтобы так, ракетами бить по мирному городу? А потом злорадствовать в пабликах по поводу ужаса. По поводу погибших. А ещё думал о том, сколько таких, босиком по стеклу, было уже на Донбассе и у нас. И дело не в изрезанных ногах, а в изрезанных душах. Они тоже в такие моменты босые, беззащитные…
Морали не будет, друзья. Просто картинка. Стекло и босые ноги. Это мы. Сейчас…
Саня Ермолаев тоскливо посмотрел на шумную компанию и вышел во двор покурить. Он уже несколько дней был в отпуске, и надо ж такому случиться — Ленка, одноклассница, позвала его на свой день рождения. Ленка Сане нравилась всегда: красивая, задорная, с чёрным разлётом бровей и горделиво вздёрнутым носиком. Всего пару дней назад, когда он пришёл в супермаркет, увидела его и ухватила за рукав:
— Санечка! Вернулся! Тётя Оля говорила, что ты на СВО был…
Саня растерялся немного, кивнул неловко и утонул в искрящихся Ленкиных глазах.
— Так, Саша, у меня день рождения послезавтра! Я тебя жду! И не спорь, отказ не принимается! — Одноклассница решительно тряхнула головой и чмокнула отпускника в щёку. И он припёрся на этот день рождения…
Ермолаев решительно отбросил окурок и посмотрел на дорогу, подумывая, а не уйти ли отсюда к чёртовой матери, чтобы не выслушивать очередные шутки. Но потом вздохнул и поплёлся обратно.
