— Что ж вы делаете, ироды? Мало того что сами по мирным бьёте, так и по нам из-за вас ответка прилетит!
— Тётка, там нэмае мирних, там рашисты та орки! — посмеиваясь, отвечал вэсэушник. — А як тоби прылэтить, так то нэ страшно — за нэньку пострадать!
Вэсэушник явно издевался, что возмутило местных. Они зароптали было, тётя Поля и вовсе заорала, а военный снял с плеча автомат, клацнул предохранителем и проговорил зло:
— А ну пшли отсюда, сепары! Думаете, не знаю, хто позиции наши сдае? Вы все тут готовы под рашистов лечь! И сдохнете, так не пожалеет никто!
Жители разошлись от греха подальше. Знали, что «захыстники» — или защитники — так защитят, что перед Богом окажется душа, а тело — в канаве. Расправы были быстрыми и беспощадными. Только не прав был вэсэушник в том, что все они за русских. Были и те, кто, несмотря на всё происходящее, продолжал оставаться за Украину и захлёбывался в злобе к русским. И таких тоже хватало, потому отец говорил Владимиру:
— Языком не чеши! Лишнего не болтай!
Впрочем, Владимир и так не болтал. Он вот уже год как лишний раз старался не выходить на улицу. Возраст — сорок лет, загребут военкоматчики только в путь. И иди умирать за фашистскую клику…
Осмотрев заднюю стену, мужчина вошёл в дом:
— Мам, пап, в подвал пора!
Владимир помог старикам спуститься в подвал и аккуратно закрыл двери. Папе — за восемьдесят, маме — семьдесят четыре. Если б загребли его на войну, и ухаживать за ними некому, так как сестра давным-давно уехала в Россию. Жила в Ставропольском крае и горя не знала. Звала и их к себе, Владимир со стариками даже засобирались, да не успели. В Волчанск вошли ВСУ, и все дороги были перекрыты. Была мысль через Европу попробовать, да хорошо, что умные люди подсказали: не суйся! С границы на фронт отправишься! Так и остались Владимир с родителями в городе. Обустроил подвал, затащив туда досок и сделав три лежака. Лежаки накрыл одеялами.
Раньше в подвал спускались редко, но когда из Волчанска стали бить по жилым кварталам Шебекино и Белгорода, в ответ полетели русские снаряды. И Владимир понимал солдат. Боялся разрывов, но понимал — для них главным было защитить свой народ. Зато соседка исходила злобой, ругая русских. Приходила к матери языком почесать и начинала рассказывать, какие русские плохие. Мать слушала молча в основном, а вот отец, бывало, не выдерживал. И всегда находил такие слова, от которых соседку подбрасывало, и она, злобно ругаясь, уходила. Потом не приходила несколько дней. К примеру, во время очередного рассказа о плохих русских отец спрашивал будто невзначай:
— А что ж ты гуманитарку от русских брала, как они здесь стояли? — И соседку подрывало, и она шла к двери, злобно ругаясь…
Владимир прислушался. Там, вне подвала, с наступлением темноты активизировались бои — русские снова пошли в наступление. Вот уже несколько дней, слившихся в одну череду, российские войска наступали. Правда, наступление шло тяжело, «захыстники» чуть ли не в каждом доме сделали огневые точки, не считаясь с тем, что там продолжали жить люди. Конечно, на всю страну давно отчитались, что якобы вывезли мирных жителей. Мол, из-за плохих русских. И ни слова о том, что на каждой улице стоят техника и артиллерия, что устроили опорные пункты везде, где можно, прикрываясь мирными жителями. И что люди отказывались выезжать из родного города. Как родители Владимира и сам он, желая всё же оказаться в России. И если днём всё более-менее стихало, то ночью в городе начинался сущий ад. Начинались городские бои, и летели, летели снаряды, мины, ракеты, врываясь глухими разрывами в автоматно-пулемётную трескотню.
Валентина Петровна и Виктор Григорьевич заснули быстро, а Владимир долго ещё ворочался на своём лежаке, прислушиваясь к разрывам. Хотел было вылезти, чтобы покурить, но передумал, закутался потеплее в одеяло и заснул тревожно, чутко.
А утром проснулся… от тишины. Всю ночь бахавшие разрывы и стрельба как-то стихли вдруг. Мужчина полез из подвала и увидел, что из сарайчика торчат… окровавленные ноги в камуфляже. Вначале мужчина остановился испуганно, но потом подошёл туда и осторожно приоткрыл дверь. Увидел бородатого мужчину в российском камуфляже.
Солдат, услышав скрипнувшую дверь, открыл глаза и подтянул к себе автомат.
— Русский? — осторожно спросил Владимир, протягивая вперёд пустые ладони.
— Русский, — прохрипел раненый. — Чеченец. Я вас всю ночь звал.
— Мы в подвале прятались, — виновато объяснил Владимир. — Не слышали! Подожди!
И засуетился, забегал. Быстро спустился в подвал, объяснил родителям, что во дворе раненый русский. Поднялись наверх, перетащили раненого в подвал. Там обмыли раны, перевязали. Русский чеченец изранен был сильно, но, слава богу, чего-то критического Владимир не заметил. Раны все обработали аккуратно перекисью, где-то зелёнкой. Благо и перекиси, и перевязочного материала заготовили достаточно, знали, что рано или поздно их освобождать придут…
