— Конечно, — отвечает.
— На обстрелы поедем?
— Поехали! Только путёвку сейчас возьму!
При этом мы с ним за два с половиной года в таких передрягах побывали, что другой бы давно ездить отказался. А Андрей ещё и сам спрашивает:
— Ну, когда на границу поедем?
И первый обстрел мы с ним вдвоём пережили. Было это в самом начале СВО. Пришло сообщение, что в Нехотеевке, которую отселили практически сразу после начала боевых действий, прямым попаданием снаряда разрушен дом. А мы как раз недалеко от того места работали.
— Поедем в Нехотеевку? — спрашиваю.
— Поехали, — кивает Андрей.
Ну, мы и стартанули. А там блокпост на дороге. Ну, думаю, не пустят нас! Развернёмся и в редакцию отправимся. А Андрюха стекло в двери опускает, высовывается и военным рукой машет:
— Здорово, пацаны!
Пацаны тут же шлагбаум подняли и нам в ответ рукой помахали. А то самое начало специальной военной операции было. У нас ни бронежилетов, ни касок. Ни понимания того, что происходит. В Нехотеевку только-только по работе ездили спокойно себе. Наша область. Наша земля.
И тут замечаем дом. Вид разбитого строения впечатлил. Вражеский снаряд зашёл аккурат под фронтон с украинской стороны, пролетел всё здание и выворотил, разнёс заднюю стенку. На груде кирпичей — какие-то бытовые вещи, игрушки. Дом зияет огромной дырой, и оттого нелепо и немного дико смотрится на уцелевшей стене телевизор.
Я только достаю фотоаппарат и начинаю фотографировать, как услышали свист, и недалеко от нас в овраг ударили сразу два снаряда. Да так, что земля под ногами вздрогнула. Мы удивились настолько, что даже не испугались. Вот правда, настолько дико нам было, что вот, обстрел какой-то, что просто переглянулись и уставились в место прилёта. Нам повезло тогда, потому как из оврага даже осколки не вылетели. Всё ухнуло там, да так и осталось. И только машина наша стояла, повёрнутая капотом к украинской границе.
Это потом мы уже научились ставить машину на ход, чтобы не терять в случае обстрелов время на разворот, как было в Муроме. Тогда впервые нацисты ударили по церкви, школе, садику. Я опрашивал людей, а Андрюха стоял возле машины. И она уже стояла как нужно — капотом к Белгороду. И когда начались прилёты, мы запрыгнули в машину и рванули прочь. Правда, тогда второпях проскочили поворот и долгое время ехали вдоль границы, и слева от нас тянулись посадки уже сопредельной территории.
Первым неладное, кстати, Андрюха и заметил:
— Лёх, — говорит, — что-то дорога пустынная. И я не помню, чтобы мы здесь ехали!
Я навигатор открываю, а мы вдоль границы чешем.
— Давай, — отвечаю, — направо и на север!
А сам жду — полосонут из посадки по нам или нет. Слава богу, выехали нормально, но долго потом этот случай вспоминали. С той поры и решили взять себе девиз «Слабоумие и отвага».
В Шебекино и не помню, сколько под повторные обстрелы попадали. Приедем на один обстрел, а они в этот же квартал снова норовят ударить. Но Андрюха на вопрос «Поедем?» отвечает каждый раз:
— Конечно! Только путёвку сейчас возьму!
И с другими журналистами он мотается. На границу, на обстрелы. И ни разу даже царапинки не получил. А в городе во время очередного прилёта на Крейде пострадал.
Я его спрашиваю:
— Андрюха, как так получилось?
— Да сам в шоке. — И смеётся: — Поехали на границу, там спокойнее!
И таких Андреев у нас в области много. Водители, механизаторы, электрики и многие другие. Надо — поднялись и едут. Работают. Прилёты, не прилёты.
К чему я это всё? Надёжно с ними. И спокойно. И именно эти люди — главное богатство нашей страны.
Тимофеевна дрожащими пальцами пыталась завязать узелок. Пальцы её, когда-то нежные, красивые, давно стали узловатыми. Кожа огрубела, потемнела и стала похожей на кору дерева. Проступили вены, жилы. И ровные пальчики, которые так любил гладить муж, согнулись крючками. Оттого и слушались плохо. И то, что пятьдесят лет назад Тимофеевна за две секунды сделала бы, теперь требовало усилий невероятных. Как нитку в иголку вдеть, листы книги листать или зашнуровать обувь? Вот и узел завязать с вещами не получалось никак. Хотя тут не только старость, но и волнение сказывалось. Глава который раз заезжал. Ругался. Кричал. Просил. А потом сел устало в сенцах и сказал, махнув рукой:
— Чёрт с тобой, старая! Решила помирать, так и я тут помирать буду с тобой!
Тимофеевна посмотрела на своего главу, и жалко ей его стало. Она ещё пацаном его помнила, как бегал по их селу, вздымая босыми ногами придорожную пыль. Как игрался с её сыном Яриком, хотя Ярик намного постарше был. А когда погиб Ярик, и рыдала Тимофеевна, уткнувшись в плечо мужа, подошёл к ним тихо, положил руки на плечи и стоял так рядом, разделяя их горе.
Тогда глава их совсем ещё молодым был. С кучерявой шевелюрой. Да и не главой вроде был, а просто работал в администрации. И волосы кучерявились у него, а глава пятернёй закидывал чуб направо и шагал по улице, останавливаясь с каждым поговорить, пообщаться. Хотя бы двумя словами перекинуться.
