Таким же порядком устанавливаем еще три мины, закрывая периметр на случай прорыва хохлов. Работаем быстро и точно, как будто руки сами все знают – и надо просто им не мешать. Выводим провода на Туман-4.
Выходит на связь вторая группа:
– Работу закончили. Возвращаемся.
Мы тоже заканчиваем, сматываем провода, собираем вещи. Вдоль траншеи идет асфальтовая дорога, упираясь в разрушенный мост, прямо к позициям противника. Сама дорога – декорации из фильма про апокалипсис: стреляные «шмели», гильзы, патроны, каска, пробитая в нескольких местах. Тут и там из асфальта торчат хвостовики неразорвавшихся мин. Сквозь трещины в асфальте пробиваются трава и мелкий кустарник. Все усеяно ржавыми осколками.
– Что за запах? – сморщился Штурман.
С дороги сладко и тошно тянуло гнилой плотью.
– Угадай с трех раз.
– Понятно.
Настроение портится.
– Все, по тапкам, – говорит Смола.
Над головой свистят мины, летящие к «немцам» со стороны Каньона.
Встает солнце. Пробиваются первые лучи над головой. В зеленке щебечут птицы, как будто нет никакой войны.
昔者莊周夢為胡蝶，栩栩然胡蝶也，自喻適志與。不知周也。
Однажды Чжуан-Чжоу приснилось, что он бабочка, порхающая и порхающая, довольная собой и делающая все, что ей заблагорассудится. Он не знал, что он Чжуан Чжоу.
俄然覺，則蘧蘧然周也。不知周之夢為胡蝶與，胡蝶之夢為周與。周與胡蝶，則必有分矣。此之謂物化。
Внезапно он проснулся, и вот он, твердый и безошибочный Чжуан Чжоу. Но он не знал, был ли он Чжуан Чжоу, которому снилось, что он бабочка, или бабочка, которой снилось, что он Чжуан Чжоу. Между Чжуан-Чжоу и бабочкой должно быть какое-то различие! Это называется Трансформацией вещей.
Как это водится, удар пришелся на самый глухой ночной час. Ядерный боеприпас был тактическим, но даже тактический проявляет свою адскую силу в полной мере. В июньской ночи полыхнуло белым во все небо. Небо раскололось и гневно возопило от боли, раскидывая все вокруг.
Полевой лагерь российской резервной группировки, готовящейся перейти старую границу и обрушиться на донецкие укрепрайоны ВСУ, прекратил свое существование. Раскаленная ударная волна понеслась, раскидывая в стороны плавящийся металл, бетон, пластик и остатки человеческих тел, которые сгорали на лету.
БТРы катились по земле как кубики, разбрасывая горящие колеса. Танки, что стояли дальше от эпицентра, в несколько секунд оказались засыпаны землей, тлеющими кусками досок, черной золой и горелым мясом. В подсвеченное пожаром ночное небо быстро поднимался короткий и толстый сияющий инфернальным светом гриб, сопровождаемый частым треском боекомплекта, рвущегося в перегретых бронированных коробочках. Земля еще не перестала дрожать, когда над горизонтом, чуть южнее, разлилось второе белое зарево – и вскоре пришел новый рвущий нервы протяжный гул. Небо теперь пылало сразу все, от края до края, сильно укоротив и без того короткую летнюю ночь.
Капитан Егоров всей этой безумной красоты не видел. Мог бы и вообще не увидеть, поскольку в этот день уже должен был валяться на пляже рядом с Ниной. Но с Ниной они поссорились совершенно неожиданно, из-за пустяка, чуть не с истерикой, после чего она схватилась за чемодан и рано утром уехала в свой Питер. Ехать в Сочи одному не захотелось.
Поэтому на момент взрыва он сидел у себя в кабинете и смотрел на телефоне лекции по истории Зимней войны. Экран смартфона внезапно просиял отраженным светом, а затем капитана швырнуло вместе со столом и креслом в оконный блок. Он бы, наверное, изрезался о стекла, но модульная стена вместе с блоком удачно ушла вперед, рассыпаясь на лету в куски. Пока Егоров летел, все эти долгие полторы секунды, он не терял сознания. Он видел, как скручивается и лопается от жара кожа на его руках. Видел, но не чувствовал, как вместе с лоскутами формы летят от него сгустки крови. Ощущал, как из легких мгновенно вышел весь воздух и ребра обжали грудину, как Чужой, вцепившийся в добычу. Он бы, наверное, вовсе сгорел на лету, но сзади его прикрыло кресло, на котором Егоров стартовал наружу.
Потом из жаркой тьмы выскочило навстречу что-то душное, черное, и он влип в него всем телом, запоздало ощутив, как огнем горят спина и задница. Только после этого сознание отключилось.
Он с трудом разлепил глаза, опухшие, не помещающиеся в глазницах. Малейшее движение вызывало крайне неприятное чувство – казалось, кожа по все спине сделалась толщиной в один микрон и дополнительно была облита азотной кислотой.
