Очнулся капитан Егоров от саднящей боли в спине и ногах. Прямо перед глазами у него были его же скрюченные пальцы, все в лохмотьях красной кожи. Пальцы вцепились в сухую землю и держались за нее крепко. Застонав от боли, которая вдруг проявила себя сразу во всех частях тела, он, пятясь задом, кое-как вылез из щели между рулонами дернины. Оказалось, что вместо практически нового камуфляжа на теле болтаются почерневшая бурая безрукавка и невразумительные бермуды. Сзади, собственно, никакой формы не было. Там лишь вздувшаяся волдырями кожа с прилипшими к ней черными лохмотьями. Стоять он мог, хотя и нетвердо. Но раз вообще смог встать, то, скорее всего, позвоночник цел. Шагнул. Одной ногой, второй. Ноги были голые. Зашнурованные берцы с носками с них удивительным образом сорвало. Ступни ощущали неровную землю. Значит, ноги тоже не переломаны. В ребрах уверенности нет, но пока терпимо. Невыносимо саднили спина, задница и ноги. Что-то кололо в плечи. Скосил глаза. В кожу, проколов ее насквозь, до мяса, впились капитанские звездочки полевого погона, все восемь штук. Выковырял негнущимися пальцами, стряхнул на землю, оборвав остатки ткани с плеч. Из дырочек в коже вяло потекли струйки крови.
Было ощущение, что его сперва били палками по всей спине, истончая кожу. А потом щедро облили азотной кислотой. Саша сделал шаг, сразу же чуть не упал: в ногу впился зазубренный кусок металла.
От здания КПП осталось не очень много. От лучевого удара сооружение вспыхнуло, но ударная волна все это мгновенно слизала до уровня земли. Штатные огневые точки выщербило ядерным кариесом до состояния нечетких ямок. Бетонные колпаки просто исчезли. Забор из стальной сетки повалило, но местами он устоял, перекрутившись уродливыми волнами в разные стороны. Кое-где на нем висели красно-чёрные тряпки. Некоторые дымились и неярко горели. Характерный запах пережаренного мяса позволял предположить, что это, скорее всего, остатки людей, порванных в клочья.
Ровной, красиво размеченной дорожки к пункту пропуска тоже не было. Вместо нее шла яма, в которой лежали вырванный с мясом неизвестной чей дизель, причудливо изогнутые столбы, ощетинившиеся арматурой, и кучи облицовочной вагонки. Странно, подумал Егоров, все в труху, человечина горит и дымит, а сайдинг только поломался, но даже не закоптился. Как так-то?
Он шел по грудам мусора медленно и аккуратно, обходя уж очень дикие завалы. Земля была мокрая, ноги моментально покрылись комьями черной жижи. Явно уже прошел дождь – и теперь начинал накрапывать снова. Впереди тянулись, сливаясь с низкими тучами, уходящие вдаль черные дымы. Горизонта видно не было совсем. Из тлеющих пожарищ несло паленой резиной и металлом.
Удар «Томагавка» с ядерной боевой частью пришелся ровно в центр полевого лагеря и просто стер его с лица земли так, как стирают с кухонного стола крошки грязной, давно не мытой кухонной тряпкой. Эпицентр, судя по всему, был где-то в районе станции «Красная Могила», где военные несколько дней подряд сгружали бесконечное тыловое имущество, расставляли броню, копали. Тот, кому пришло в голову дать такое название населенному пункту, явно был почти пророк. Теперь посреди станции зияла гладкая проплешина, стерильно чистая, без единого живого существа. А вокруг нее все чадило и лениво догорало, образуя гигантский красный ореол.
Город Краснопартизанск, скорее всего, прекратил свое существование и сгорел вместе с жителями, собаками, огородами, со всей группировкой, тысячами солдат, офицеров и генералов. 200 килотонн не оставили им ни малейшего шанса. Гуково явно досталось меньше, так как к западу небыло видно ничего, кроме черного тумана, а на востоке бодро пылали разрозненные пожарища.
Такие же удары, видимо, пришлись по всем остальным резервам армии. Выжженная земля и черно-красные клочки покрывали обширное пространство земли вдоль бывшей украинской границы.
Линия фронта прочно встала под Изюмом и Балаклеей. В шатком равновесии болтался Херсон. На самом верху, как обычно, царила политическая шизофрения. Одной рукой торговались, предлагая эксклюзивные скидки, а второй тянули резервы, боеприпасы, проводили мобилизацию, все еще рассчитывая взять Харьков и Николаев. Ситуация могла обернуться и так и эдак.
Чье-то всевидящее око пересчитало все танки и боеприпасы, непрерывным потоком тянущиеся на восток, произвело расчеты и пришло к выводу, что дешевле прихлопнуть все это добро одним массированным ударом. Вероятность обрушения восточного фронта постоянно увеличивалась, выделяемая союзниками помощь могла и не дать нужного эффекта.
Поэтому ранее подписанные договоры и обещания сочли несущественным препятствием, не стоящим бумаги, на которой их напечатали. Удар должен был раздавить всю русскую армию как хрупкую бабочку, привести политическое руководство в состоянии ужаса и заставить забыть даже думать о каком-либо сопротивлении.
