Июньское солнце, неожиданно сильно раскалившееся в этом году, заливало в распахнутое окно мегатонны жара. Кое-как раскрывшийся правый глаз увидел сетку линий на бежевом линолеуме под дерево. В поле зрения попала бутылка виски, в которой осталось на пару пальцев янтарной жидкости. Вторая бутылка, пустая, была опрокинута и лежала рядом со смятым пластиковым стаканчиком. Возле бутылки стоял матерчатый тапочек, родом из гостиничного номера. Капитан Пограничной службы России Егоров Александр Ильич выходил из отпускного алкогольного сна так, как всплывает из затонувшей подводной лодки одинокий последний матрос.
Пошевелил левой рукой, пошарил у стенки. Вторая половина кровати была пуста. Ну да, все верно. С Ниной он поссорился еще в Гуково, поссорился из-за пустяка, но вдребезги, так, что она собралась и поехала к матери в Питер. А он в одиночку поехал в Сочи, куда собирались вдвоем, в заранее забронированный номер.
Вместо Нины в кресле рядом в позе уничтоженного танка лежала туша Гаврюхи – бывшего сокурсника по училищу, которого мудрый папа вывел из цепких лап военной системы и пристроил генеральным директором в некий консалтинг. Чем он там занимается, кроме того что играет в «Танки» и шатается по командировкам в Эмираты, Саша так и не понял. Вследствие комфортной, ничем не обремененной жизни Гаврюха к своим 35 годам распух, отрастил солидное брюхо и весомый второй подбородок, плавно переходящий в третий.
Лежал он почти удачно: как раз под тенью оборванной, висящей наискосок шторы. Тень милосердно укрывала вздутые формы, а на солнце оставалось только его грушевидное лицо. То потело, и тонкие струйки едко пахнущей влаги прокладывали в жировых складках белесые дорожки. Лицо уже стало багрово-красным и цветом резко контрастировало с руками, обширным животом и ногами, которые продолжали хранить нордическую питерскую бледность, слегка укрытую темными островками кучерявой волосатости.
Саша с трудом приподнялся, хрустнул шеей и бросил взгляд себе за плечо. Он сам лежал в совершенно противоположной позиции: голова и плечи были в тени, но зато все остальное медленно дожаривалось на сочинском солнце.
Спину пекло неимоверно. Первый удар солнечной радиации он принял именно этой частью тела, начав процедуру обжаривания еще на пляже вчера.
С некоторым усилием сел, инстинктивно отползая поглубже в тень. За окном верещала неугомонная детвора у бассейна. Музыка ритмично крякала над рядами столиков, ларьками и зонтиками. Гаврюха, несмотря на апоплексичный вид, сопел ровно и даже не храпел, как вчера. Солнце давно миновало зенит и сползало за горы.
Увиденный им сон, пришедший после утреннего виски, мешанного с дневной водкой и ночным коньяком, сперва отступил на шаг, прячась в вязком шлейфе алкогольных паров, но ненадолго. Почти сразу все вернулось, начало проявлять себя, отпечатываясь прямо на обратной стороне лба жестким видеорядом. Белая вспышка за спиной. Удар. Разваливающаяся стена перед ним. Полет. Он вдруг понял, куда врезался после того, как его выбросило в горящем кресле прямо из кабинета. Рулоны дерна с травой, которые завезли для облагораживания территории, лежали метрах в сорока от здания КПП. Он прямо в них впечатался. Успел даже запомнить, как мгновенно истлевают травинки и дерн покрывается серо-бурой коркой. Но как он мог видеть саму вспышку? Он же сидел в кабинете, спиной к взрыву. Откуда эта четкая картина катящихся по земле БТРов и танков, окутанных черными струями гари? Он одновременно был и в кабинете, и высоко над ним, парящий, бесстрастно оглядывающий всю чудовищную картину. Он летел над адом, ощущая и горящую кожу, и плавные движения воздушного потока, который нес его высоко над собственным скрюченным телом, валяющимся среди обломков и языков пламени.
– Простите?
Саша, мучительно кривясь, повернулся. Оказалось, что в номере есть еще один человек. Над ним, вопросительно склонясь, стоял мужчина лет 50. Гимнастического сложения, высокий, широкоплечий. Ровный загар. Снежно-белый халат. Такие же белейшие ровные зубы. Уютные и солидные морщинки вокруг голубых глаз. Мужчину можно было бы прямо с вокзала отправлять в мастерские Арно Брекера, но в нем все равно было что-то неарийское. Не имелось строгости и напора в лице. Оно было чересчур улыбчивым, с ямочками на щеках и легко вскинутыми бровями. Волосы чуть длиннее, чем позволял устав SS, и небрежные пряди с проседью мягко трепались при каждом движении головой.
