Он оказался единственным выжившим на пункте пропуска. Это само по себе выглядело чудом, но радоваться причин не было. Судя по тошноте, Егоров хапнул радиации, сильно обгорел – и жить ему оставалось не очень много. Возможно, тем порванным в куски сослуживцам повезло больше. Они-то и не почувствовали небось ничего. Вот ты спишь. И вдруг твой сон мгновенно превращается в полет по длинной трубе, и никакой Шредингер не сможет определить, существует ли эта душа или уже нет. А вот ему придется умирать долго, мучительно и страшно.
Судя по серой пелене, проявляющей окружающее пространство в видимый спектр, наступил день и высоко над ядовитыми облаками сияет солнце. Сколько сейчас? Два, три часа дня? Двенадцать?
Что делать дальше? Голова со скрипом, шевеля потрясенными нейронными связями, начинала думать. Подташнивало. Тело скрючивалось от боли. Ходить босиком по стеклу и рваному железу было уже невозможно – он несколько раз натыкался на острое, поэтому боялся, что плюс ко всем прочим травмам порежет себе сухожилия и после этого сможет только ползать. Ползать будет тяжелее, чем ходить, потому что ноги все-таки пострадали меньше обожженных рук. Удалось найти большой кусок оплавленного по краям толстого полиэтилена. Затем попались две ноги, на одной из которых чудом удержался кроссовок. Второй был неподалеку, несколько порванный, но относительно целый. Остальной части тела не было, только две ноги в закопченных джинсах и огрызок позвоночника с белыми нитями нервов. Человек был гражданским, наверное, торопился и прибыл на пункт пропуска к самому открытию. Зачем? Лучше бы выспался. Удивительно, что кроссовки удержались на ногах бывшего владельца даже незашнурованными, а его собственные берцы сорвало так, будто их и не было. Извиваясь и корчась, Егоров натянул кроссовки, прикрылся полиэтиленом и побрел в сторону Гуково, вдоль ряда опрокинутых и тлеющих фур. Где-то впереди виднелись такие же медленно идущие фигуры. Лес по краям дороги уже успел выгореть. Изломанные стволы тлели, кое-где по ним еще бежали редкие языки пламени, но основной пожар прибило дождиком.
Ближе к городу людей становилось больше. Кого-то несли на одеяле, кто-то шел сам. Крайние дома города выгорели начисто, но некоторые все еще пускали неяркие побеги огня. Кое-где ободрало крыши, выбило двери и окна, повалило заборы. Чем ближе к центру, тем меньше попадалось разрушений и больше людей на улицах. Электричества в городе не было, магазины не открывались. Обращало на себя внимание обилие людей в военной форме, бесцельно стоящих группами на улицах, некоторые с оружием, некоторые с рюкзаками и баулами, валяющимися на асфальте.
Саша доковылял до своей съемной квартирки на втором этаже уютного длинного дома под пыльной розовой штукатуркой. В доме практически все стекла были целы, за исключением торцовой части. Окна в его комнате устояли. Он поднялся по скрипучей лестнице, оставляя черные следы. Дверь в квартиру была приоткрыта. Нина вернулась? Но нет. Дверь распахнулась пошире, и оттуда, пятясь задом, полез на площадку хозяин Сергей Палыч, выволакивая две тяжелые брезентовые сумки. Сергей Палыч, бывший шахтер и пламенный коммунист, постоянно агитировал своего «политически незрелого» квартиранта голосовать за Зюганова и народное счастье. Очень сокрушался по поводу вежливых Сашиных отказов и приводил в пример почему-то героизм четверки раздолбаев, которых унесло на барже в открытый океан прямо в лапы наиболее вероятного противника.
Из квартиры он тащил Сашино имущество, практично посчитав, что пункт пропуска сгорел вместе со всеми, кто там был, и, следовательно, мертвому капитану Егорову все это не понадобится. В квартире он был не один. Зинаида Филипповна, богомольная сентиментальная старушка, которая жила этажом ниже и на все престольные праздники заносила офицеру-пограничнику то пасхальный кулич, то холодец в железной миске. Она что-то непрерывно щебетала в сторону Палыча, цепко держа обеими руками банку маринованных огурцов, которую месяц назад закрутила хозяйственная Нина.
Зинаида Филипповна увидела его первой, и банка из ее рук выпала. Хряпнулась об пол и раскололась ровно посередине. Тщательно отобранные, художественно уложенные маленькие огурчики раскатились по полу. Сергей Палыч обернулся и замер, наклонившись над сумками. Если Зинаида стояла столбом и мелко крестясь, читала еле слышно молитовку, то Палыч явно просчитывал ситуацию с точки зрения диалектического материализма.
– О, Саня… а мы тут для беженцев, это… комнату готовим. Сказали, что пограничники все сгорели, ничего не осталось. Вот… вещи твои хотел сохранить, родственникам там, Нине…
