– С нами? Нас со старта, как только вылетели ураганить и с курсового огонь открыли, тупо подбили. Лосяра первый заметил старт ПТУРа и заорал. Мы слетели с брони, и ПТУР пришел в противоположный от нас левый борт. БТР встал, экипаж горел внутри машины. Двоих казачков, не успевших спрыгнуть, сразу задвухсотило. И всех оставшихся на той стороне тоже положили. Манжула, походу, погиб сразу, а вот Кизиму Лось таки вытащил под огнем из-под БТРа.
– Живого?
– Ну да… вначале. У того взрывом снесло половину лица и нижнюю челюсть. Он стоял раком, болтал головой и мычал. Из провала, разбрызгивая кровь, извивался распотрошенный язык. Я лишь потом понял, что это такое. Не представлял, какой он длинный на самом деле… А потом он вырубился, встряв головой в снег под колесом. Лось что-то орал в рацию, потом попытался достать Манжулу, подпрыгнул вдруг, разложился шпагатом и затих. Нога в берце пяткой заскочила за затылок, а из таза, прорвав штаны, вывернуло бедренный сустав. Как я понял, то его из крупнокалиберной снайперки гахнули в плечо. Пуля прошла сквозь все тело и вышла через таз. Наповал сразу, не мучаясь, отошел наш командир.
– Тебя тоже снайпер?
– Да откуда ж я знаю?! Минут несколько всего того боя-то было. По нам толком-то и не били, говорю же, весь огонь на Батю сразу сместился. Нас только раз шесть минометом накрыло, ну и со стрелковки чуток, для острастки. Ну, вскорости после Лося меня по пояснице словно доской плашмя огрели, что задохнулся аж. Броник на мне был для защиты печени и прочих органов ливера, в него раз несколько тоже прилетело, а здесь вишь как – поясницу не прикрыл. Потом отошел, стал слышать, соображать. Шевелюсь – в спине боль дикая, но ноги слушаются, цела была хребтина, значит. Кизима уже отошел к тому часу. Там, видать, и помимо лица плохо дело было. Я его перевернул когда, то вижу, что на глаза открытые щепа и глина налипла, значит, умер он сразу, еще когда повалился. И под ним словно нассано, только кровью – лужа огромная меж ногами, что твоего кабанчика кололи. Ну да некроз гангрене не помеха – то, видать, ему еще в бедренную артерию прилетело, вот он и истек, пока мы с Лосярой на челюсть его оторванную смотрели.
– Если в бедренную, то не спасли бы никак.
– То понятно.
– Ну а сам как выбирался?
– Да никак поначалу. Лежал, ждал. Бой то стихал, то разгорался. Уже мехбат подключился – начал упырков утюжить с гаубиц и саушек. Темень упала. Я к тому времени отполз метров на двадцать в канаву меж грунтовкой и отвалом. Минут в десять – двадцать нацики с «подноса» по мине ложили в наш сектор, ну а мне и без еще одного осколка в хребте было хоть волком вой… Так лежал, пару раз проваливался. Потом понял, что замерзаю вконец. Мороз несильный был – градусов пять, не больше, но лежа-то в снегу, сколько выдюжишь? До полуночи держался. Переворачивался с боку на бок и качал мышцами пресса, ног, плечами, руками. А оно больно ведь, аж в испарину кидает. Тоньку свою вспомнил… брошенную… непримиренную. Зайку-Зойку малую. В школу уже пошла, а папка пусть и с обидой на меня, но вот здесь вот подохнет он ща без всякого боя. Не повинится, не обнимет. Вот так, держа баб своих перед глазами, и качал себя до согрева каждый раз. До отруба.
– Силен…
– Ага, неимоверно. Только потом, как выбился из сил, стал проваливаться все глубже, и галюны пошли или сны – не понял, короч. Вот тут и дошло: если не выползу – замерзну. Наши или завязли, или думают, что здесь всех положили, и нет от них помощи. Так и пополз – по метру, по два. Пистолет в кубанку, ту за пазуху – и вперед. Прополз метров двадцать, пока не выбился из сил, – кубанку на голову. Отдышался, замерз – пистолет в папаху, ее за пазуху и дальше пополз…
– Долго?
– До рассвета. Я несколько раз выпадал, причем конкретно так, видать, на несколько часов каждый раз. И тут пришла какая-то ясность. Причем невероятная. Со звездами разговаривал…
– В смысле, галлюцинировал?
– Не знаю… Сейчас не знаю. Тогда казалось, что нет.
– И что они тебе говорили?
– Кто?
– Звезды…
– Я не помню. Слов не помню никаких. Но хотелось разрыдаться и просить прощения…
– А потом?
– Потом – стало светать. В морозном яреве, в чистоте пришла такая легкость, что, казалось, вздохни чуть глубже – и улетишь вслед за инеем, словно оторвавшийся тромб. И так страшно, так яростно захотелось жить, что я молил о каждом миге, каждом мгновении, каждом движении… и полз… Последний раз получилось неслабо так, на пригорок выгреб у самой посадки, дымок почуял и последним рывком выбрался к крайнему окопу. Там меня и приняли – в звезды.
– Крам, ты говоришь, Манжулу по жизни знал?
– Если то был ваш Манжула. И то – не «знал», а видел пару раз, когда в Ворошиловском предвыборку отрабатывали. Я же тебе говорил, он тогда подъел сенца и за кабана байку рассказывал.
– Че там вообще было?
– На выборах?
– Нет, с кабаном…
