Я взял из рук Юли чашку, хлебнул остывший кофе и сел за стол, пытаясь осмыслить то, что не подвергалось никакому осмыслению. Хмуря брови, рассеяно крутил лежащий на столе мобильный телефон. Лена снова запустила «колыбельку», – металлический стук шариков вклинивался мне в висок нестерпимо громко, бесцеремонно, как кувалда по рельсу.
Около минуты телефон под моими пальцами крутил на «ледышке» столешницы тройной тулуп, потом я решительно накрыл его ладонью, сгрёб со стола, и прямым ходом направился в кабинет начальника отдела. Заявление об увольнении я писал прямо у него на столе.
– Геннадий, погоди… – удивлённо мямлил Ляксыч, склоняя к плечу голову, чтобы лучше разобрать вылетающие из-под авторучки строки, повёрнутые к нему вверх ногами. – Это, что за варианты?
– Это не варианты. Это заявление об увольнении.
– Я вижу, что не о заключении брака.
Я глянул на него так, будто он помянул в присутствии вампира про осиновый кол, но он не глумился надо мной, просто к слову пришлось о браке.
– Да какая муха тебя? – начал сердится Ляксыч.
– Обстоятельства изменились, Вячеслав Алексеевич.
– Тебе предложили что-то перспективнее? Доходнее?
– Нет! – я не сдержал эмоций, – ставя подпись, надорвал острым жалом гелевой ручки бумагу.
– Тогда в чём дело?
Я не мог вразумительно объяснить, поэтому просто повернул заявление вверх ногами, прихлопнул его ладонью и подвинул к Ляксычу.
– Подпишите…
Он говорил мне ещё что-то, но я уже не слышал его. Как вышел из офиса, как доехал домой – полный туман. Смутно вспоминалось, как просил в табачном киоске пачку «Windows» вместо «Winston», как выехал на перекрёсток при красном сигнале светофора, и потом пятился задом, чтобы освободить дорогу, а мне сердито сигналили, материли, крутили пальцем у виска…
Теперь у меня всё по-другому. Две немолодые соседки по обшарпанному кабинету кормят меня в обеденный перерыв пирожками с капустой, а я называю их по имени отчеству, и никакие соблазны не мешают мне строить карьеру. Алины давно нет в городе: после свадьбы они с Валерой уехали к нему на родину – то ли в Новосибирск, то ли в Красноярск.
Недавно звонила Юля. Теперь она ходит в секретаршах у босса. Мне предлагают вернуться на работу, но я ответил отказом. Зачем ворошить прошлое?
А ещё Юля сказала, что у неё есть для меня посылка. От кого не говорит. «Просили передать, приезжай, сам увидишь». Ехать в свой бывший офис я не рискнул, – встретились в городском сквере, у Пушкина.
Чмоки в щёчку, «Как дела?», обмен новостями. Впрочем, общих новостей почти не осталось, – разговор вокруг них сгорел как спичка, и тогда Юля протянула мне бумажный пакет, который держала, прижав к бедру.
Я мог не раскрывать его – внутри была книга. В тот момент мне казалось, что я не только ощущаю её тепло, но и чувствую запах.
– От кого?
– Сам знаешь, – ответила Юля.
Я усмехнулся и небрежно подкинул книгу на ладони, мол мне всё это пофигу. Но вышло как-то не убедительно, и я сунул пакет под мышку.
– Ну, я пойду?
Юля в ответ пошевелила на прощание пальчиками…
Теперь книга лежит у меня на старом дээспэшном столе между кипой скоросшивателей, забитых пыльными документами и древним монитором-пятнашкой. Надеюсь, здесь ей уютнее, чем на холодной стеклянной столешнице.
Меня ещё иногда преследуют «видения». Чаще всего это картинка того дня, когда я забрал трудовую книжку и пришёл в отдел прощаться. Алина говорила с кем-то по телефону. Впервые увидел я, как она улыбается в полную силу, обоими уголками губ. Прорезалась у рта вторая – закрывающая – скобочка, а между ними вписано только одно слово – то самое, на букву «л».
С кем она говорила? К гадалке не ходи!
Увидев меня, Алина замолчала, улыбка снова стала однобокой, виноватой, но я-то понимал, что скобка закрыта окончательно и вписать туда я ничего уже не смогу. Ни слова, ни буквы, ни обнадёживающей запятой.
После работы, когда мне некуда торопиться, я открываю Чехова. Закладка будто намертво приросла к одному рассказу. Это история о молодом художнике и о несбывшейся любви. Больше ста лет прошло с тех пор, а сумерки всё так же опускаются на мрачноватую еловую аллею, всё так же скользят по опавшей хвое шаги художника, и горит как прежде зеленоватый свет в окнах мезонина.
А в моей жизни всё по-старому и всё известно наперёд. После работы я наскоро поужинаю, выслушивая привычные сетования матери: «Куда ты всё торопишься? Поешь нормально… Давай хоть борща налью. Обед опять в сухомятку?» Торопливо допивая чай, отвечу на пару сообщений, приму душ, а когда город зажжёт фонари и ночные тени контрастно отпечатаются на асфальте, выведу со стоянки свой не мало повидавший «паджерик», крадучись поведу его вдоль ночного бульвара.
