Автомобиль нервно заскрипел, выворачивая на проспект, утянул вслед за собой красные хвосты отражённых в мокром асфальте габаритных огней. На секунду стало так тихо, что из ночной тени мокрых полуоблетевших лип послышался звон упавшей в телефонный автомат двушки, и торопливый девичий голос зачастил вдалеке: «Алло, Вов, только не бросай трубку, дай сказать. Слышишь? Прости меня…»
На конечной остановке проснулся жёлто-оранжевый городской «Икарус», перекрыв урчанием мотора и девичий голос, и далёкий лязг троллейбусных проводов, и едва различимый вой милицейской сирены.
Шарик сел у бордюра. На бетонных столбах уныло висела бахрома раскисшей от дождей бумаги, растекались чернила рукописных объявлений. Палая листва липла к зелёному пятну под светофором. За окном сторожки часто разгорался и притухал сигаретный огонёк, освещая Витьку, прислонившегося виском к углу оконного проёма.
3
В шестую или седьмую Шарикину весну, когда на экранах телевизоров взамен последнего генсека, уже привычно мелькал первый российский президент, заговорили о приватизации фабрики. Производство к тому времени совсем захирело, – огромная страна распалась, а вместе с ней разорвались связи с поставщиками и покупателями.
Олег Юрьевич, понимая, что его директорские дни сочтены, совсем перестал интересоваться судьбой фабрики. Готовая продукция плесневела в не отапливаемых складах, зарплату выплачивали с опозданием, а в последний раз её ждали полгода. Не дождались! К лету фабрику закрыли, цеха опечатали, рабочих отправили в отпуска без содержания.
Город к тому времени превратился в сплошной "блошиный" рынок. После смены Шарик по обычаю провожал Петровича и Савельича к подземному переходу. Шли вдоль разложенных на тротуарах газет, клеёнок, кусков брезента, на которых горожане раскладывали товары: турецкие и китайские шмотки, "сникерсы", фальсифицированную водку, бережённые "на смерть" костюмы, ордена и медали.
Петрович приветственно кивал головой каким-то знакомым, негромко поясняя Савельичу:
– Токарь с Литейного, золотые руки, полгода зарплату не платят, цеха пустуют. А вон тот высокий, седой – в закрытом НИИ работал, около сотни авторских свидетельств.
И Савельич здоровался со знакомыми, поясняя:
– Профессор, зав кафедрой теоретической механики. А женщину рядом видишь? До пенсии на кондитерской фабрике работала главным технологом. Красавицей в молодости была! Полгорода за ней ухлёстывало.
– И ты?
– И я тоже, но безуспешно.
От женщины пахло корвалолом, травяным чаем, постным супом, а у ног, обутых в домашние тапочки, лежала потрёпанная ветром газета с нехитрым товаром: старые книги, набор хрустальных рюмок, настенные часы.
Книги пахли клеем, пожелтевшей бумагой, дубовыми шкафами, пылью. Но это была не та пыль, которую вихрем кружит несущийся вдоль бордюров ветер, – эта пыль источала ненавязчивый аромат домашнего уюта. А ещё книги пахли людьми. Кто-то слюнявил указательный палец, чтобы перевернуть страницу, как это делает иногда Петрович. Кто-то использовал вместо закладки, да так и забыл между страниц инструкцию-вкладыш какого-то лекарства. Кто-то сушил между страницами кленовые листья.
Рядом с книгами стояли на вид совсем ещё новые, но уже ношенные мужские туфли. Безошибочным собачьим чутьём понимая, что хозяина туфлей уже нет в живых, Шарик едва не заскулил, но вовремя сдержался и лишь поднял к женщине тоскливые глаза, а та поняла по-своему: ощупала карманы жакета, смущённо пожала плечами:
– Нет у меня ничего, завтра приходи…
Чувствуя перед женщиной странную, непонятную вину, Шарик опустил хвост, поспешно засеменил вслед за стариками. Тёплый ветер нёс ему навстречу и смешивал в толпе тысячи запахов: едкий аромат продающихся поштучно сигарет, лёгкую пластиковую гарь старой электробритвы, мерзость нафталина из свалявшейся в шкафах одежды. Некоторые запахи ускользали по ветру, едва успевая запечатлеется в памяти, другие были такими стойкими, что даже ветер не мог разогнать их: кислая капуста, свежая петрушка, жареные семечки.
А здесь надо быстрее… Шарика с головой накрыла волна воздуха из пивной: испарения дешёвого вина, водки, пива, вонь сигаретного дыма, и перегар, в который превращаются все эти запахи внутри человека. Пёс невольно зарысил, обгоняя Петровича и Савельича, поджидал их у подземного перехода, где обычно расставались старики.
– Ладно, бывай, – Савельич тянул на прощание руку и подводил итог разговору: – Выходит, нам с тобой грех на жизнь жаловаться? Когда производство стоит, только и остаётся работы, что для сторожей.
– Ничего, скоро последнее растащат, тогда и сторожам делать будет нечего, – Петрович безнадёжным жестом отмахивался, спускался в переход, на ходу заканчивая мысль: – Судя по темпам, за год управятся.
Управились быстрее, чем предполагал Петрович. Ещё летом с фабрики вывезли всё, что можно было. Чужие рабочие демонтировали в цехах оборудование, погрузкой распоряжался лично Олег Юрьевич. Машины выезжали с фабрики вечерами, когда улица пустела, и вдоль тротуара, ещё недавно бывшего бойким торговым рядом, ветер мёл обрывки газет и целлофана.
