Тимур уже взялся за дверную ручку бесшумно подкатившего «мерса», но заметил Витьку. Обернулся к одному из своих приближённых: «Стах, скажи пацанам, пусть не ходят по пятам», и, на ходу стягивая за пальцы перчатку, подошёл к Витьке:
– Здорово, Яня.
– Привет, – Витька хмурился, делая вид, что всецело занят псом.
Тимур некоторое время помахивал зажатыми в руке перчатками, сверху-вниз глядя в демонстративно подставленную ему спину.
– Обиду держишь? Типа, не по-дружески с тобой поступил?.. – Так и не дождавшись Витькиного внимания, сердито дрогнул ноздрями. – Да чё ты пристал к этому псу?
Витька неохотно поднялся.
– Щенка, который за нами в парк на дискотеку ходил, помнишь?
– Ну? – Тимур недоверчиво глянул на тощие бока Шарика, на забитый репейником хвост.
– Не хило его жизнь скрутила. – Витька втянул посиневшие от холода руки в рукава, зябко приподнял плечи. – Да?
– А тебя? – Тимур оглядел Витьку с ног до головы. – Не скрутила? Сколько раз предлагал: иди ко мне – не хочешь! Человека бы из тебя сделал.
Витькины губы искривила злая ирония:
– Человеков делаешь, жизнями распоряжаешься – ну, прям, господь Бог.
– Нет, Яня, я не Бог… – Тимур вдруг запнулся, раздражённо обернулся к подошедшим сзади парням. – Стах, – ну сказал же! – не дыши в затылок, иди куда-нибудь. Узнай, что там с поминками. И ты иди… – нетерпеливо помахал перчатками второму амбалу. – Погуляйте…
Проводив сердитым взглядом парней, закончил мысль:
– Но нас уже на полном серьёзе называют пятой властью. И мы не те клоуны, что сидят в мэрии, а настоящая, реальная сила. Марамоновскую усадьбу под музей на чьи средства восстановили? А церковь новая? А детская спортивная школа на БАМе?..
– Ты про средства подробнее изложи, – криво усмехнулся Витька. – Крови не многовато на них?
– Я в школе историю плохо учил, а теперь стукнуло в голову – заинтересовался. Главное, что читать не надо, – наушник в ухо воткну и слушаю. А книг нужных много сейчас озвучено, и знаешь, что по книжкам этим, выходит? Вся история человечества на крови построена. Как цемент кирпичи держит, так и кровь историю человечества держит, чтобы не развалилась, – Тимур говорил нарочито неторопливо, переводя неспешный взгляд с Витьки на продавщиц цветов, стоящих у позеленевшей от времени кладбищенской стены. – Так, что неизвестно отчего беды больше, от крови или от пьянства. Тут, как не крути, а если правым ботинком в дерьмо не вляпался, то левым вляпаешься непременно.
Мимо прошуршал шинами автомобиль, прощально просигналил. Тимур, не глядя, прощальо вскинул в ответ руку, спросил:
– На себя смотрел?.. Картина, блин. Жена бросила, живёшь в гадюшнике, алкоголиков со всего района собираешь. Нет, Яня, – жить ты не научился! Чё ж плохого в том, что я хотел тебя научить?
– Во, где твоя учёба, – Витька приложил ребро ладони к горлу. – И каким ботинком куда наступать, сам разберусь.
Тимур некоторое время молчал, поджав губы и неторопливо покачивая головой, – мол, знакомая песня, потом решительно хлопнул перчатками по ладони, и навеянная похоронами негромкая "философская" интонация его голоса сменилась жёсткими нотками, какие звучали в обращениях к охране:
– Ладно, поговорили.
Сделав знак водителю, он достал из портмоне стодолларовую бумажку, небрежно сунул Витьке в нагрудный карман, как дают швейцару на чай.
– Дал бы больше, да всё равно пропьёшь. – Открыл дверку бесшумно подкатившего мерседеса, рассержено крикнул: – Стах! Где ты болтаешься? Поехали!
Витька презрительно скривился, расправил в пальцах купюру, замахнулся, – от груди швырнуть её вслед "мерсу", да так и замер с зелёной бумажкой у сердца. Передумал.
В тот вечер он не поехал домой. Поблизости разменять купюру было негде, и он, помыкавшись в бесполезных стараниях, в конце концов, обменял её на несколько бутылок водки и пару палок колбасы. В пять минут у Витьки появились такие друзья, что готовы были за него в огонь и в воду. Впрочем, пару часов спустя, когда закончилась водка, они бросили его в хрущёбах Кривой Балки на заснеженной детской площадке.
Свернувшись от холода, Витька спал на грязном притоптанном снегу под качелями. Шарик лизал ему лицо, лаял, тянул зубами за воротник, насилу добился, чтобы парень добрался на четвереньках до ближайшего подъезда. Всю ночь Шарик грел Витьку своим телом. А к исходу ночи Витька продрал очумелые глаза, долго оглядывал тёмный промёрзлый подъезд и, хватаясь ладонью за больную голову, шатко поднялся, зябко запахнул полы куртки. Согреваясь, побежал тяжёлой болезненной трусцой вдоль улицы, чтобы опять исчезнуть на несколько лет.
5
