Когда вышли из столовой, Витька уже был чуть жидковат в ногах. Стали у бордюра, ожидая такси. Снег толстым слоем лежал на ветках; деревья кидали на тротуар густую, почти летнюю тень. Курился паром канализационный люк.
– Извини, – давно не пил, – оправдался Витька. – Развезло с непривычки…
Он хотел добавить ещё что-то, но до обидного быстро, подвернулось такси. На зов Витькиной руки машина с заносом тормознула, остановилась у обледенелого бордюра. Витька не торопился, – сунув руку в карман отглаженных брюк, нерешительно позванивал монетами, изучая скупо присыпанный песком тротуар.
– Знаешь… давно хотел тебя увидеть. Интересно было, какая ты стала.
– Ну и какая?
– Такая же красивая. Несколько раз возле магазина твоего крутился, но решимости так и не хватило. Если бы Петрович не умер, и сегодня не свиделись бы.
Водитель такси нетерпеливо перегнулся через пассажирское сидение, приспустил боковое стекло, морщил лоб, выглядывая в щель:
– Мы едем, или нет?
– Едем-едем. – Витька открыл дверь, плюхнулся на сидение, глянул снизу-вверх на Галку. – Ладно, пока.
– Пока… – Галка прощально пошевелила нерешительно вскинутыми пальчиками, и вдруг спохватилась, боясь, что не успеет сказать: – Будешь возле магазина – заходи. Я почти всегда на месте.
Витька утвердительно кивнул головой, захлопнул дверку.
Следом за Витькой уехала Галка, – хорошо хоть попрощаться не забыла. А Витька забыл, – даже не посмотрел в сторону Шарика. Ушёл и Савельич, который разом лишился и напарника, и работы. Шарик по привычке затрусил домой на фабрику и только у ворот вспомнил, что туда уже нельзя, – вчера здоровенные молодые парни в камуфляже взяли фирму под свою охрану, а Шарика выбили за ворота пинками армейских ботинок.
Тоскливо глядя на двор фабрики, Шарик не знал куда идти. Он просидел у ворот до вечера, потом поплёлся на окраину, к кладбищу.
Лёг рядом с обложенной венками могилой Петровича, пристроил голову на вытянутые лапы, тоскливо смотрел перед собой остановившимся невидящим взглядом. Кладбищенские псы, почуяв чужака, угрожающе ходили кругами, злобно скалили зубы. Терпеливо и сдержано рыча в ответ, Шарик не шевелился, только шерсть на его загривке вставала дыбом. Но когда самый злобный из псов подошёл слишком близко, он молниеносным броском вцепился ему в горло, кинул на землю и терзал до тех пор, пока пёс не затих.
С окровавленной мордой Шарик вернулся к могиле, лёг в позе сфинкса и не двигался с места до тех пор, пока красный морозный закат полностью не рассосался в синеве слоистых туч. Тогда Шарик сел, закинул голову к потёртой полупрозрачной луне и впервые в своей жизни завыл, – громко, протяжно и так тоскливо, что эхо этой тоски отозвалось в самых дальних и тёмных переулках заснеженного города.
4
Четыре года, которые Шарик прожил у кладбища, прошли совсем не так как молодые годы на мебельной фабрике. Старость начинала брать верх: внезапно накатывала усталость, облезала шерсть, заедали блохи. Молодые псы, понимая, что Шарик сдаёт, перестали бояться его, – угрожающе рычали, норовили вырвать из зубов лакомую находку, а в последнее время уже и вырывали.
Поджимая мокрый хвост, Шарик прятался от затяжных осенних дождей под старым мусорным контейнером, вспоминал тёплую фабричную сторожку, Галку, Петровича, Савельича. А чаще всего вспоминал щенячий уют и покой у Витьки за пазухой. Часто он вздрагивал во сне, порывисто вскидывал голову, и с надеждой тянул ноздрями воздух, ещё не понимая, что родной запах молодого Витькиного тела, – всего лишь сон.
Зимой Шарику всё же удалось увидеть Витьку. Хоронили очередного братка, из тех, чьи ухоженные могилы занимали целый квартал кладбища. Главным распорядителем на похоронах был Тимур, а вскоре объявился и Витька, – видно покойник был их общим знакомым. Вид у Витьки был похмельный: мешки под глазами, зябко ссутуленные плечи, мятая сигарета в синих дрожащих пальцах. Рукава куртки засалены, джинс
Хоть Витька и держался в стороне от шикарно одетых «мордоворотов», подобраться к нему было невозможно, – на Шарика цыкали, топали ногами, кидали в него комьями мёрзлой земли. Один раз псу удалось подобраться к Витьке, но парень сам отпихнул его ногой. Только на выходе из кладбища Витька узнал Шарика, удивлённо присел перед ним на корточки. Нерешительно протянул руку, словно боясь, что пёс его укусит.
– Не забыл меня? – в унылых Витькиных глазах проскользнула неподдельная радость, и он, смелея, потрепал пса по загривку. – По-омнишь.
Вытягивая шею, Шарик робко подполз к Витькиным ногам, принюхиваясь к родному полузабытому запаху. Хрипло и едва слышно заскулил, тыкался мордой в заскорузлую джинс
Радостный огонёк в Витькиных глазах погасил Тимур, вышедший в сопровождении охраны за кладбищенские ворота. В морозном воздухе громко кричали и крутили рябую карусель испуганные вороны. Хлопали дверки чёрных мерседесов и БМВ, ветер крутил и рвал из-под днищ белые дымы горячих выхлопов. Многочисленная братва разъезжалась.
