Шарик дотянул до таких лет, до которых редко доживают бездомные собаки. Он уродливо отощал, шкура его стала грязно-серой, плешивой, зубы выпали. Осенью бомжи перебили ему железным крюком лапу, с тех пор, вот уже полгода, он ковылял на трёх. Взрослые люди смотрели на него с брезгливостью, дети испуганно шарахались в сторону, мальчишки постарше били его ногами… Нет, люди не изменились, они были такими же, как тогда, когда маленьким щенком брали его на руки, целовали в нос и любовно прижимали к груди. Просто никто не любит жалкую и страшную старость.
Шарик стал бояться и сторониться людей. Тяжело было ему доживать свой век. Хотя объедков в мусорных контейнерах стало больше, жил он впроголодь. Его гоняли и мусорщики, и промышляющие на свалках бомжи, и молодые сильные псы. Оставалось одно, – поджав хвост, робко ждать когда растащат самые лакомые куски и радоваться сухой корке, царапающей в кровь старую беззубую пасть.
Была весна, готовились к выборам мэра. Весь город лоснился глянцем предвыборных плакатов, с которых рекламно улыбались лица вице-мэра Олега Юрьевича Бударева и видного предпринимателя Геннадия Тимарина, более известного как Тимур. У последнего – говорили горожане, – реальные шансы на победу, ибо действующая городская администрация в последние годы изрядно скомпрометировала себя.
В один из таких весенних дней, возле могилы Петровича Шарик заметил Галку, Савельича и белоголового мальчишку. Савельич заметно усох, ходил, опираясь на палочку. Галка была по-прежнему красива, хотя жизнь её тоже отметила чуть приметными припухлостями под глазами и слегка осунувшимися скулами. На ней был строгий деловой костюм, волосы собраны в узел, тёмные очки подняты на лоб.
Шарик тоскливыми слезящимися глазами поглядывал сквозь железные оградки, но подойти не осмеливался. Когда Савельич и Галка, наконец, пошли к выходу, он, робко поджав хвост, поковылял следом. Иногда он забегал вперёд, с надеждой поджидая у очередного поворота путаной тропинки, но ни Савельич, ни Галка не узнавали его. Когда вышли на центральную аллею, Галка порылась в сумочке.
– Ромка, держи ключи, подожди в машине.
Утомлённый долгой степенностью, навязанной кладбищенской обстановкой и строгими взглядами матери, мальчишка взял ключи, радостно побежал к венчающим аллею воротам.
Галка понизила голос:
– Витю не видели?
– Нет, не видно его, – врал Савельич, хотя всего несколько дней назад совестил Витьку и выслушивал от него в свой адрес беззлобную пьяную матерщину.
– Слышала, совсем опустился он.
– Не знаю, – жал плечами Савельич. – А ты со своим как?
– Миримся в последнее время. Остепенился, дома всё больше сидит. Даже с этим предвыборным марафоном, чуть задержится на работе, сразу звонит, – докладывает, где он и когда будет. Меня теперь всюду с собой берёт. Видно стареет.
В конце аллеи Ромка вскинул руку с брелоком, – за кладбищенскими воротами испуганно пискнул со сна и оранжево мигнул фарами блестящий как набор столового серебра автомобиль. Глядя вслед мальчишке, Галка покусывала губы.
– Дядя Володя, меня много лет мучает один вопрос… Думала, время расставит всё по своим местам, а ответа всё нет. Полгорода знакомых, а поделиться не с кем. Ромка, вот… Даже не знаю, как сказать.
Галка нащупала на лбу очки, спрятала за тёмными стёклами глаза. Её каблучки неуверенно постукивали по изящной тротуарной плитке, трость Савельича, сквозь стёршийся резиновый наконечник, через раз вторила им.
– А ты так и говори… Витькин?
Поджав губы и кивая головой, Галка полезла в сумочку за сигаретами. Савельич поднял вслед мальчишке конец трости.
– На него один раз глянь, – вылитый Витька. Да не моё это стариковское дело в ваши дела лезть.
– Тогда после похорон Петровича… Я не знаю, что на меня нашло. Не удержалась, сама первый шаг сделала. Полгода мы как во сне каком-то жили. Я квартиру в городе снимала специально, чтобы встречаться с ним. А когда почувствовала, что беременна вдруг поняла, что надо выбирать между чувством и благополучием. Витька тогда уже много пил, и даже я не могла остановить его. – Галка растерянно поглаживала длинными тонкими пальцами сигарету. – А может, могла… Десять лет всё думаю и думаю… Если бы я тогда осталась с ним, вся его жизнь была бы другой.
– И твоя тоже.
– Вот за это и мучаюсь, – могла пожертвовать чем-то ради человека, а испугалась, – предала его во второй раз… Набожная стала, в церковь хожу, а совесть не отпускает.
– Не вини себя. Ничего бы ты не изменила, только жизнь себе испортила бы. Родителей Витькиных я хорошо помню, – и отец беспробудно пил, и мать пила. А генетика дело такое, сама знаешь… По телевизору учёные, вон, сколько про это говорят. Так, что ружьё давно было заряжено.
– Так ведь не каждое ружьё стреляет. А, дядя Володя? Ведь это я на спуск нажала.
Выйдя за ворота, остановились поодаль от Галкиной машины. Савельич задумчиво ворошил концом палки кучу облетевших вишнёвых лепестков, собранных ветром в выбоине асфальта.
