"Камуфляж" цвиркнул слюной сквозь редкие зубы:
– Пса шелудивого кончить не можешь. Интеллигенция.
Отнял у приятеля черенок и двумя уверенными ударами в звонкую черепную кость прекратил мучения Шарика.
– Вот ты говоришь, жизнь налаживается, страна стала на ноги, – продолжил он прерванный разговор. – А нам с тобой, что с этого? Лет десять бы назад.
– Не до нас тогда было.
– Вот и я говорю. Кто-то новую страну лепил, кто-то делил заводы и пароходы, кто-то власть брал, а мы как разменная монета. Глянь на этого пса, а потом на себя и найди десять различий.
С этими словами "камуфляж" взял Шарика за задние лапы, швырнул обмяклое тело в гору мусора, склонился над Витькой, обшаривая его карманы.
– Мочой от него разит! Должно обмочился по пьяне, – герой. А как ладно про Афган брешет: "Помню, было дело в Кандагаре…" – Досадливо выпрямился, сплюнул Витьке на грудь. – Пустой.
– Допился. Вчера ко мне подходит и такую хрень начинает нести. Я смотрю на него, понять ничего не могу, только потом сообразил – «белочка» у него.
– Ладно, догоняй. – "Камуфляж" поднял с земли клетчатую сумку с пустыми бутылками, ушёл.
"Бейсболка", оглядывался по сторонам, пытаясь выяснить, откуда доносится тихое поскуливание. Наконец присел, сунул руку в узкий лаз между двумя мусорными контейнерами, вытащил упирающегося щенка.
– Так вот кто здесь скулит.
Бомж сунул щенка за пазуху и, ласково разговаривая с ним, пошёл догонять своего товарища. Щенок дрожал под полой куртки, испуганно тыкался мокрым носом в немытую волосатую грудь человека, но вскоре освоился: вытянул шею, принюхался и доверчиво лизнул бомжа в шершавый, обгорелый на солнце нос.
«Кукушка-кукушка, сколько мне жить?» Ответ всегда одинаков, – Лариса открывает дверь, не давая звонку-кукушке повторно подать голос. Громкий «тюремный» лязг ключа трижды пронизывает гулкую каменную шахту ночного подъезда, тяжёлая металлическая дверь впускает в квартиру запахи мусоропровода и въевшегося в стены сигаретного дыма.
Вскинув руку к упавшей на лицо пряди волос, Лариса замерла, едва коснувшись пальцами виска. Стах стоял, прислонившись плечом к дверному косяку: слегка небрежен, насмешлив, избалован бабьём. В густом ёжике волос – редкие иголочки седины, объёмистый полиэтиленовый пакет в руке.
Под пальцами у Ларисы запульсировала тонкая жилка… Сколько времени его не было в этот раз? Раньше она знала точно: неделя, две, месяц. Потом бросила считать: что толку? – двадцать лет одно и то же.
Стах не торопился входить, изучая Ларису прищурым ироничным взглядом. Лампа дневного света пульсировала в сумраке лестничной площадки, не одобряя настенной полемики – фломастером, углём, острым концом ключа по извёстке: «Гуляева дура… Сам казёл!.. Спартак чемпион!» Лифт эхом отозвался на лязг дверного засова, – освобождая проволочный вольер, утянулся наверх – будить этажи.
Стах наконец оттолкнулся плечом от дверного косяка.
– Не спишь?
Небрежно отметился поцелуем – трёхдневной щетиной по щеке, – будто только сегодня утром ушёл и вернулся после обычного трудового дня. Нога об ногу скинул кроссовки с прилипшим к подошве обрывком жёлтого осеннего листа. По-хозяйски пошёл в кухню, где в нержавеющую мойку звонко и упруго била забытая струя воды. Ручка пакета потянулась как жвачка, сдалась под напором тяжести. Стах успел подхватить другой рукой, пристроил пакет на столе.
Вытирая руки в переброшенное через плечо кухонное полотенце, Лариса несколько секунд рассеяно стояла в прихожей. Наконец, закрыла дверь, бесшумно вошла в кухню, прислонилась плечом к холодильнику, – теперь была её очередь изучать Стаха. Делая вид, что не замечает пристального взгляда, он выкладывал на стол содержимое пакета: пару бутылок водки, закуску. Телевизор с холодильника сквозь громкое шипение воды бубнил невнятное, шуршал полиэтилен.
Когда-то давно Стах наставлял: «Хочешь придать вес словам, учись держать паузу». Лариса так и не научилась:
– Лёш, я просила, не приходи больше.
Только она звала его по имени, – остальным была привычнее старая школьная кличка, да он и сам вспоминал лишь когда паспорт открывал – Стахов Алексей.
Вместо ответа он достал из пакета палку полукопчёной, зубами надорвал оболочку. Не смотря на «сороковник с прицепом» ничуть не изменился, – мальчишеское нетерпение буквально лезло из него: отплёвываясь, сдёргивал колбасную плёнку – зубами, пальцами, хотя нож – только руку протяни.
– Ты слышал?
– Не глухой.
– И что?
Он жадно отхватил зубами очищенный кусок колбасы, отломил горбушку батона. Жуя, сказал невнятно:
– То же самое я слышал год назад. – Заметив на её щеке упавшую ресницу, заботливо потянулся рукой. – И два года назад ты это говорила.
– И три года! – Лариса сердито отдёрнула от его пальцев голову. – И четыре назад!
– Это называется традиция. – Всё ещё не опуская повисшую в пустоте руку, он клонил к плечу голову, разглядывая фэйсбуковскую страничку на экране стоящего на кухонном столе ноутбука. – Сначала ты говоришь «не приходи», потом не хочешь отпускать.
Лариса вместо ответа решительным движением закрыла ноутбук.
