Дал прикурить Стаху, выжидающе молчал, пока тот придирчиво рассматривал карту. Вынул спичку, сунул в рот. С полгода назад бросил курить и теперь, когда кто-то в его присутствии зажигал сигарету, чувствовал потребность чем-то занять рот, – жвачкой, леденцом, или хотя бы спичкой. Наконец не выдержал:
– Ну? – Нетерпеливо гонял во рту спичку. – Чего замер?
– Много вопросов.
– Ну, так сыпь.
И Стах «сыпанул»: «Пацаны надёжные?.. Наводка откуда?.. Через наводчика на нас не выйдут?»
Чупа вдумчиво и спокойно развевал сомнения Стаха. Вынимал изо рта спичку, водил её искусанным концом по карте, но Стах был дотошен, как никогда, – пускал в карту дым и сам с головой нырял в табачное облако: «Та-ак… Ближайшая ментовка у нас здесь… Тут одностороннее движение. До выезда из города минут пять, если какая-нибудь блондинка на перекрёстке не застрянет». Щуря от дыма один глаз, переводил взгляд на неоновую рекламу за окном, что-то соображал.
Наконец затолкал в пепельницу очередной окурок, обдул от пепла пальцы:
– Ладно, знакомь с пацанами – я в деле.
Чупа бросил измочаленную спичку на стол, потянулся за бутылкой.
– Не думал, что ты на это дело подпишешься. Ты под боком у Тимура к сытой жизни привык.
– Вспомнил, – вздохнул Стах, со скрежетом возвращая табурет к столу. – Семь лет.
Чупа примерился горлышком бутылки к стопарику, на секунду замер, исподлобья изучая собеседника.
– Слышь? С деньгами что делать будешь?
Стах удивлённо вскинул брови:
– За тобой раньше не водилось тупые вопросы задавать. Не знаешь, что с деньгами делают? Буду жить-поживать, да добра наживать.
– Что-то ты задумал, или я тебя не знаю совсем. Ты бы на это дело не подписался, если бы у тебя не было серьёзных планов. Бизнес? Колись.
– Есть задумка… – Стах чуть было не проговорился, но вовремя смял сорвавшееся с языка слово. – Слушай, а не пошёл бы ты? Я сам со своей долей разберусь. Наливай, чего тормозишь?
Чупа ушёл далеко за полночь. Лампа дневного света на площадке «сдохла», и только два сиреневых неоновых мотылька отчаянно бились в стекло по краям тёмной трубки, едва освещая путь хмельным ногам гостя. Стаха в тот вечер хмель не брал.
Лариса уже спала, демонстративно постелив ему в другой комнате на диване, послав таким образом сигнал, или как сейчас говорят – месседж: «Всё, ты доигрался». Стах скривился, мысленно проблеяв: «мэ-эседж». Иногда ловил себя на том, что где-нибудь в кафе, слыша, как молодёжь красуется чужими словечками, ему хочется подойти, взять «пипла» за затылок и воткнуть его носом в пиццу или вазочку с мороженным.
Он присел на край кровати. Лариса спала лицом вниз в обнимку с подушкой, одна нога подогнута к животу, лёгкий плед сбился на бок. Раньше она часто сетовала: «От такой позы во время сна морщины образуются», даже Стаха просила: «Ты меня разбуди, если буду лицом вниз». Ему было жалко будить, да и мифические морщины не пугали.
Впрочем, в последние годы, возвращаясь из своих скитаний, он находил в Ларисе перемены: то неожиданную складочку у рта, то припухлости под глазами. И что? Лариса пахла все так же, как много лет назад, всё так же манило тепло её тела, и голос оставался таким же проникновенным и мелодичным, как в тот день, когда они познакомились.
Он тогда ошибся телефонным номером. Голос девчонки на том конце провода так запал в душу, что через день Стах решил позвонить ещё раз. Долго подбирал телефонные номера, пытаясь найти фальшивую цифру, которую набрал в прошлый раз и, наконец, услышал долгожданный голос…
Стах криво усмехнулся, прижимая указательным и большим пальцами переносицу.
Двадцать лет, блин.
Если бы кто-то дал возможность выбора, – вернулся бы в девяностые, не раздумывая. Теперь все скрывают своё бандитское прошлое: в бизнесмены подались, в чиновники, в политики, а Стах не стеснялся прошлого, хотя и не афишировал его, – время было такое: одна страна рухнула, другая дрожала как студень, и каждый имел её как хотел. И свои и чужие.
Стах тогда уже года три как из армии вернулся, – выходил в числе последних из Афгана. Болтался без дела, пока не попал в бригаду Тимура. Пацаны собрались молодые: самому старшему – Тимуру – едва минул четвертак. Молодая волчья энергия буквально пёрла из них, и через год под бригадой уже ходил весь Юго-Западный район города. Ещё через год с молодыми волчатами считались признанные криминальные авторитеты, одна беда – сами волчата уже не хотели считаться ни с кем.
У пацанов лица от рождения были фактурными, – решительные складки ложились на них естественно, как резкие карандашные штрихи на лица героев криминальных комиксов. Едва входили в кабинет какого-нибудь коммерса, тот сразу всё понимал и начинал очковать – мама не горюй! А смазливая мальчишеская физиономия Стаха уважения не вызывала. Приходилось быть жёстким, чтобы объяснять, кто есть кто.
Он даже перед зеркалом тренировался: сдвигал к переносице брови, катал желваки, но, сколько рожи не строй, никого этим не испугаешь, если внутренней уверенности в тебе нет.
У Стаха со временем появилась.
