Целых два года после знакомства Стаху были не интересны другие женщины. Каждую свободную минуту он стремился к Ларисе, вот только свободных минут получалось маловато. А потом чувства немного притупились, и минут стало ещё меньше. Он начал пропадать не днями, а неделями. К стрелкам, разборкам, ресторанам добавились сауны, девочки.
Впрочем, пресыщение наступало быстро, и Стах всегда возвращался к Ларисе, хотя окончательно осесть так и не смог. Сложившийся образ жизни устраивал: с одной стороны, ему было удобно одному, с другой, не хотелось терять Ларису. Купил ей двушку на окраине города и посчитал, что все проблемы решены. А её многолетнее нытьё: «детей хочу, семью» давно уже вошло в привычку.
Лариса долго терпела, потом устала ждать. Лет пять назад появился у неё какой-то ботан в очёчках. Типа любовь у них. Стах не сразу узнал, а когда добрые люди раскрыли глаза, взял с собой пару пацанов, разыскал беднягу, вытащил его из квартиры в одних трусах.
Изобретать ничего не стали, разыграли всё как в девяностые: в багажнике вывезли парня в лес, под дулами пистолетов заставили, утираясь слезами и соплями, выкопать себе яму. Поставили на колени на самом краю. Стах передёрнул затвор «береты», крепко вдавил ствол в затылок бедняги.
Он умел держать паузу. Впрочем, необходимости в этом не было. Уже одной поездки в багажнике было достаточно, чтобы парень осознал свой промах и всю оставшуюся жизнь шарахался от Ларисы как от чумной. Яма, выстрел над ухом, возвращение в город пешком в одних трусах, – всё это был уже перебор, но Стах не смог совладать с эмоциями.
С того случая отношение Ларисы к нему изменилось. Внешне всё было по-прежнему, но чутьём Стах угадывал, – Лариса сменила свою любовь к нему на страх. А может просто время изменило её?
Много времени!
Стах прикурил, криво усмехнулся, роняя с балкона погасшую на лету спичку.
Двадцатник. Точняк!
И что? Выходит, все двадцать лет вёл себя как собака на сене, держал страхом? Чем тебе не цепь?.. Эта мысль и раньше мелькала в голове, но никогда не спускалась туда, где обитает душа.
Раньше он смеялся над всеми этими сентиментальными соплями и лживыми призывами подумать о душе. В последние годы что-то изменилось. Ныло под ложечкой. Стах рассеяно щупал пальцами… Странное место для души.
А всё началось с того, что он неожиданно подсел на шансон. Скажи ему об этом ещё пару лет назад – посмеялся бы. В молодости всё было понятно: рок – музыка молодых, шансон – если отсеять от него блатняк – музыка старпёров.
Стах никогда не мотал срок и не испытывал влечения к блатной романтике. Он просеивал шансон, оставляя из сотни примитивных скороспелых вещей, только то, что вибрировало с той же частотой, что и невидимая мембрана в том месте, где обитает душа.
Шансон был не музыкой – белым флагом, который он, Алексей Стахов, выкинул перед стремительно меняющейся жизнью, перед возрастом. Если ритм рока привычно срывал с места, заставляя бежать и действовать, то шансон будто подсекал на полушаге, заставляя растеряно топтаться на месте и озираться по сторонам. Сердце сжималось и болела душа – до блеска в глазах, до страшного в своей простоте понимания, что сороковник – это черта разделяющая понятия «жить» и «доживать».
Стах ненавидел себя в такие минуты. Раздражённо вырывал из автомагнитолы флэшку, швырял её через плечо на заднее сидение, просил кого-нибудь: «Сотри мне всю эту муру». Уныние сменялось бодростью, жизнь катилась под старый русский рок, но день спустя настроение менялось. Та, что живёт в странном месте, требовала другой музыки, и он снова просил записать ему шансон, любя и ненавидя его одновременно.
В представлении Стаха старость была сестрёнкой старухи-смерти – если не родной, то двоюродной точно. Вместо капюшона неброский платочек, вместо острой косы – старушечий узелок. Не злая такая старушка с милой морщинистой улыбкой и добрыми глазами, но едва повернёшься к ней спиной – превратится в каргу старую: развяжет узелок, разложит колдовские причиндалы, злорадно посыплет на пламя свечи какой-то порошок, прошепчет заклятие, проткнёт иголкой восковую фигурку, и начнутся неприятности.
Полгода назад старушка маякнула. Стах от боли на стены лез, пока приехала «скорая». Сутки провёл в реанимации, – острый приступ панкреатита. Диету и прочие рекомендации врача выдержал всего две недели. На этот счёт у него были свои понятия, и признавал он только два варианта: либо жить, либо нет. А пограничные состояния определялись мерзким словом: су-щес-тво-ва-ние! Чадить и дотлевать как забытый в пепельнице окурок – это не про него. И он жил так как привык, – не оглядываясь на советы и рекомендации.
Спортивному, по-мальчишески гибкому Стаху далеко ещё было до старости, внешне ему никто и сороковника не давал, но старушка продолжала изредка маячить, отравляя жизнь. Здоровье больше не подводило, но с той, что ныла под ложечкой, было что-то не так. Настроение слишком часто менялось – то рок, то шансон, а нестабильность всегда плохой признак.
