Окна и балкон почти никогда не отворялись из-за шума и пыли. Она оседала маслянистым слоем на ящики с вином, которые регулярно с поездом номер четырнадцать присылал мой друг актер Гоги Харабадзе из Тбилиси. Обитаем балкон был лишь однажды, когда среди ночи с него пел романс Надира из оперы «Искатели жемчуга» тенор по фамилии Хомерике, вернувшийся со стажировки в миланском оперном театре «Ла Скала». Но его никто не слышал, потому что дверь закрыли от копоти.
Это только кажется, что мир человека пронизывают связи, возникающие и исчезающие сами по себе. На самом деле они сплетены в шарообразную решетку параллелей и меридианов таким манером, что, в какую сторону ни повернешься, наткнешься памятью на сочленение событий и имен, оказавшихся в нужном тебе пучке координат.
Недалеко, на Башиловке, жили мои друзья, Аня Дмитриева и Митя Чуковский, впереди – Боткинская больница, а за спиной – ипподром, который в рассказе не задействован. Треугольник. Эта первая в жизни квартира была безупречна, как первая любовь, когда не замечаешь, что она не так уж умна, что смеется невпопад и при этом дрожит кончик носа, что кухня четыре и три квадратного метра, а ванная еще меньше. Зато стены входного пенала (коридор предполагает хоть какую-то длину) обклеены чудными школьными картами двух и более полушарий Земли, а в просторной комнате на натянутых под невысоким потолком нитках развешана трава тархун со своим запахом, и там есть чешский секретер и кресло, чтоб заниматься, и для выпивания – круглый раздвижной стол с отпиленными, под журнальный, ножками по моде того времени, и сухие деревья, травы из Бадхызского заповедника по имени «джейранья чашечка», из-за которых пришлось простоять весь полет из Ашхабада, держа стебли вертикально, чтоб не навредить их хрупкости, и картины друзей, и прялки, привезенные из Пинежья Архангельской области, и (sic!) медный трехболтовый водолазный шлем весом семнадцать килограммов – подарок гидронавтов из Голубой бухты (базы Института океанологии) после первого успешного погружения отечественного автономного глубоководного аппарата «Аргус» конструкции Николая Гребцова. Это было и мое первое погружение. В двухметровой сфере задраили люк, и я с двумя испытателями погрузился под воду, чтобы увидеть гальку, водоросли и камни. Глубина была небольшая, но все работало. Удачу отметили, и я стал улетать.
В этом месте я попрошу вас представить аэропорт Геленджика и очередь на посадку в Ан‐24, где среди претендентов на отлет стоит человек с водолазным шлемом на голове.
– Что на вас надето?
– Это мой головной убор.
– Не пугайте пассажиров. Снимите. Мы не будем у вас брать за него деньги или отбирать.
Это было гуманно, потому что шлем нам нужен для рассказа. Не будь его, не было бы и текста. Предельный же полетный вес мне обеспечивали закатанные трехлитровые банки с купажом и виноматериалом, которым щедро снабдил старый товарищ – главный технолог знаменитого винного завода «Новый Свет». Значительная часть подарка осталась в ученых Голубой бухты, в моем попутчике, гедонавте Саше Подражанском, и во мне. А емкости я тащил, чтобы угостить моего друга, патологоанатома Александра Гавриловича Талалаева, женатого в ту пору на акушере-гинекологе Ирине Ганичкиной, появившейся в нашей саге тоже не случайно.
Их квартира на Электрозаводской нередко служила мне временным пристанищем. Там было две достопримечательности: вечно идущий за окном по Казанской железной дороге поезд и баня у самого метро. В этой бане и в те тяжелые для похмелявшихся годы продавали бочковое пиво! Но только участникам помывочного процесса, которые должны были предъявить себя продавцу в голом виде. Или, на край, с вафельным полотенцем через плечо. Сколько раз я видел, как в очередь пристраивался посторонний мужчина с улицы, который во имя получения доступа к кружке раздевался совершенно и, перевязав ремешком свою одежду и обувь, синеватый от холода, с затравленным – вдруг разоблачат – взором двигался к раздаче. И ни разу его никто из натуральных голых не выдал. Где, в какой еще стране могла возникнуть такая ситуация, проникнутая настоящим человеколюбием? Горжусь.
Когда я позвонил в дверь моих друзей, была глухая ночь. Ганичкина открыла дверь в ночной сорочке и, в сумраке лестничной клетки увидев огромную медную голову, гудящую в круглый иллюминатор (там внутри замечательная акустика!) неразличимые слова, упала бездыханная. Патологоанатом Талалаев (тогда муж) в трусах констатировал жизнь Ирины Андреевны, и скоро на кухне мы с Александром Гавриловичем отмечали ее возвращение в наш мир прекрасным напитком, редким по вкусу для тех скудных на безопасную выпивку времен.
(