Моих знаний, почерпнутых в анатомическом кружке Института физкультуры и доцента Радзиевского, было недостаточно для корректного диагноза. Ах, если б за столом был патологоанатом Талалаев. Впрочем, его тесть того времени, профессор медицины, был рядом.
Он надел очки, помыл руки по методу Спасо-Кукоцкого, положил Аню на жесткое супружеское ложе и велел ей, обнажив живот, поднять прямую правую ногу. Мы с Митей тактично отвернулись, чтобы не смущать врача.
«Ну-с! – так обычно говорят профессора в случае предполагаемого неприятного продолжения разговора. – Похоже, нужна срочная госпитализация. Возможно, это гнойный аппендицит. Есть опасность перитонита».
А время приблизительно девять часов вечера, третье воскресенье июня. И не только мы, а вся страна празднует День медицинского работника. Не дожидаясь кареты скорой помощи, мы с Митей выносим Аню из динамовского дома и, поблагодарив Андрея Михайловича, грузим внезапно больную в машину и везем в ближайшую Боткинскую больницу.
Высокий сводчатый коридор в этот вечер был большей частью заполнен увечными. Они сидели вдоль стен или бродили по приемному покою, ожидая участия. Иногда из комнат, где были, видимо, медицинские кабинеты, выходили сестры и братья, допустимо трезвые, несмотря на профессиональный праздник, и выхватывали из страждущих какого-нибудь счастливчика, который немедленно чувствовал облегчение и превосходство избранника, и уводили несчастного в кабинет.
От боли Аня не могла ни сидеть, ни стоять. В сумрачной глубине коридорного тоннеля удалось раздобыть освободившуюся каталку, на которую мы с Митей с осторожностью взгромоздили Дмитриеву. Теперь предстояло найти врача.
Бремя ответственности не согнуло Дмитрия Николаевича. Прямой и сдержанный, он рассматривал картину, открывшуюся его печальному взору. Хороший баталист назвал бы ее «Поле сражения». А если бы он был настоящий патриот, то, возможно, добавил даже «после победы». И среди раненых тонкой кистью написал бы медсестер из благородных в длинных серых платьях, белых передниках и косынках с крестом.
На самом деле их не было. Никаких. Заглянув в кабинет, я увидел мужчину в халате, разнообразно, но не густо украшенном пятнами крови. Одно было на груди, словно он прижимал к ней раненую голову в утешение, а может, и в умаление страданий.
Человек смотрел в уже темное окно.
– Доктор! – сказал я осторожно.
Вы обратили внимание, что обращение к человеку большинства профессий, от президента до сантехника, от академика до постового, требует умиротворяющей словесной прокладки для отчуждения, видимо, или увеличения дистанции: «Скажите, президент!» – «Какой я вам президент? Я господин президент!»
Обидится он. И ничего не скажет. А вот врачу мы говорим:
– Помогите, доктор! Там женщина с острой болью в области живота.
– В области живота… – говорит он с иронией, как мне показалось, совершенно трезвым голосом, и совершенно твердой походкой выходит за мной в коридор.
Он упирается в каталку двумя руками не то чтоб для равновесия, а для того, чтоб сосредоточиться на больной.
– Ну? – говорит он.
– Видите ли, доктор! – прекрасно поставленным в школе-студии МХАТ голосом приступил подробно Дмитрий Николаевич Чуковский. – У нас в гостях, в том числе и по поводу Дня медицинского работника, был директор Ленинградского института проктологии профессор Андрей Михайлович Ганичкин. Ситуация требовала квалифицированной оценки состояния больной. Осмотрев ее и пощупав живот, он определил…
В этот момент доктор, тяжело посмотрев на Дмитрия Николаевича, зашел в кабинет и скоро вышел. Словно и не входил. Положив руку Ане на живот, он стал мрачно наблюдать, как она реагирует на пальпацию.
– И, пощупав живот, как только что это сделали вы, он попросил больную поднять прямую правую ногу, – продолжал Дмитрий Николаевич громко и отчетливо, – и поставил диагноз: предположительно гнойный аппендицит с возможностью пери…
– Вы кто? – резко прервал его доктор.
– Я – муж!
– А вы?
– Я друг дома, – сказал за меня Собакин с некоторой гордостью.
– Муж – сво-бо-ден!!! – Доктор сделал рукой движение, словно Ленин с броневика.
Анна:
– Ах!
– Друг дома! Везите ее на каталке в коридор. В палатах мест нет.
– Жить будет? – пошутил я.
Он внимательно посмотрел на Митю и сказал:
– Я бы на ее месте подумал. А так – да.
Тогда было много предсказателей. Доктор был не из последних.
– Вези! – умоляюще сказала Аня.
– А что передать профессору? – спросил Дмитрий Николаевич.
– Привет, – сказал доктор и растворился в пропитанном стонами воздухе. Некоторое время его окровавленный халат сам по себе покачивался в сумраке сводчатого больничного пространства и скоро тоже исчез.
– Что за черт! Мы даже не знаем, как его зовут.
– Доктор Петрик! – раздалось под сводами приемного покоя гулко, словно из гигантского трехболтового шлема. – Доктор Петрик!
А! Все тот же шлем…
Когда-то Анна Владимировна познакомила меня с Игорем Евгеньевичем Михальцевым – одним из самых уважаемых специалистов по глубоководным обитаемым аппаратам в мире.