Я смотрел на ангела в белом халате, в этот момент не вполне понимая, где я нахожусь, но все же желая быть на всякий случай вежливым.
– Как вас зовут?
– Кармен, – сказала ангел.
– Всё. Там!
Видно, Господь послал мне навстречу лучшее, что было у них в небесном Четвертом управлении. Но, увидев монументально скорбную фигуру Любимова, появившегося в кадре, словно снятом снизу широкоугольным объективом, сообразил, что это, скорее всего, не встреча, а проводы.
С положения лежащего человека Юрий Петрович выглядел огромным, слегка откинутым назад. Голос его был полон самостоятельной, отдельной от него значительности. Он громко апарт, обращаясь скорее к немногочисленным зрителям, чем ко мне, произнес (при этом рот его был плотно закрыт):
– Что передать Егору? Я его завтра увижу.
Егор Владимирович Яковлев – мой главный редактор в «Общей газете», друг и безусловная легенда журналистики тех времен – постоянно вырабатывал у меня чувство вины за невовремя сданные материалы своими выговорами, органически перерастающими в выпивание на рабочем месте (и вне его) с последующим проявлением искренних, поверьте, чувств.
Теперь, по Любимову, предполагалось, что Егора я не увижу, поскольку до завтра, видимо, не дотяну.
Хотелось сказать что-то для дальнейшего цитирования. Но в голову лезли банальности, которые допустимы в устах лишь великих людей.
«Из последних сил он приподнялся на локтях, – писал в проекте некролога Собакин. – Прощальным взглядом окинул лицо великого режиссера и сдавленным от волнения голосом прошептал: “А жене скажи, что в степи замерз…”»
На самом деле я хотел сказать, чтобы Юрий Петрович передал Егору, что мое печальное состояние снимает с меня обязательства (как я не любил их!), поскольку жизнь вырвала меня из своих возделанных грядок, как бесполезный злак, и что в какой-то момент я смалодушничал, пообещав составить ненужный мне текст по принуждению. Зачем я не поленился это сказать?
На самом деле я проговорил:
– Передайте, мол, не написал и не напишу. Сами видите!
– Вижу! – сказал он и, опечаленно склонив голову, сдвинулся в сторону, не передвигая ног, как декорация на колесиках.
А я почувствовал себя свободным. Не это ли имел в виду Мартин Лютер Кинг в своей автоэпитафии: свободен! Наконец-то свободен!
Сухое тепло возвращалось к голове. Я прикрыл веки, прячась от любопытных взглядов. Мимо меня участники праздника шли на выход. Многие останавливались и, с умеренно драматическими лицами, касались рукой мраморной плиты, на которой покоилось мое тело. Врать не буду, никто не поцеловал меня в лоб.
Но!
Это «но» обязывает меня резко изменить описываемую ситуацию, поскольку оно появилось после фразы о поцелуе. Итак – «но вдруг!».
Я почувствовал, как кто-то меня целует в губы! Поверьте, этот взрослый поцелуй не был муляжом! Я пытался ответить, и организм меня поддержал. Не открывая глаз, я простер руки, но вместо хрустящего белого халата, который возрождающееся воображение пыталось мне подарить напоследок, я нащупал меховую шубу.
Замечательная актриса Татьяна Шестакова, видимо, восприняв меня как утопающего в пучине жизни, решила сделать искусственное дыхание «рот-в-рот». Ее муж – Лев Додин – молча наблюдал эту мизансцену.
По законам жанра, герой после такого поцелуя переживает катарсис и, осчастливленный, отдает Богу душу. Тем более что на миру и смерть красна. А собрание, в котором перемешалось блистательное жюри и достойные лауреаты «Триумфа», в «Метрополе» и было таким пестрым миром.
Однако никто не предполагал унылого завершения вечера.
К стоящим у тела Битову и Боровскому подошел Отар Иоселиани. Он положил длинную ладонь пианиста на мой совершенно уже сухой лоб. И сказал: «Ты решил отдать концы на этом сборище в “Метрополе”? Это по́шло, мамуля! Вставай! Пойдем лучше выпьем».
Андрей и Давид кивнули.
Через двадцать минут я сидел за столом в «Конюшне», разделяя лучшую компанию, которую назначил мне Бог.
P. S.
– О чем этот текст, Собакин?
– Не знаю, Винсент… Наверное, о доброте.
А может быть, о том, что покойник своим печальным видом
не должен портить хорошее впечатление от похорон.
– Пожалуй. И о том, что никакое положение не возвышает
одного человека над другими.
Даже лежачее.
И они, приоткрыв клапан монгольфьера,
стали плавно спускаться
на землю.
Иногда ночами по Беговой с моторной натугой таскали зачехленные самолеты без крыльев из КБ Сухого. Многоколесную платформу сопровождали машины ГАИ и запасные тягачи.
Кортеж выглядел таинственнее и опаснее, чем военная техника на параде. Это ночное чудовище, обретя снятые для транспортировки по городу крылья, предполагало угрожающий тебе полет. Парадные машины с начищенными, как сапоги «дедов», колесами вызывали лишь любопытство. Так, муляж мышц головы и шеи из школьного кабинета по естествознанию. Хотя неприятно.