Преодолев шок появления, он с обретением сознания и речи стал отвоевывать свое место, сопротивляясь защищающему, но и усредняющему укладу семьи. И вот теперь его опять ставят в строй, и ему надо отвоевывать право вываливаться из него.
Незаметно для себя, не имея ничего в замыслах, кроме радости свободной жизни, вышедший из строя становится оппонентом системы разных строев, из которых скроено современное наше общество. Поэтому для этого самого общества лучше ребенка поправить в начале пути.
Не то может вырасти инако ощущающим себя, а то и гражданином.
А может и не вырасти.
В этот раз я привел в школу внука, а сорок лет назад такая же история была с его отцом. Мальчик был жизнерадостный и обладал природным юмором. Он беспрерывно комментировал происходящее в школе и вне ее и радостно смеялся своим шуткам.
После первой четверти я пришел в школу в надежде получить хорошую родительскую оценку. Тщеславие по поводу успехов детей – неуемно. Учительница вывела меня в коридор и трагическим голосом произнесла приговор: «Ваш сын – конченый человек!»
Она хотела, чтоб он был похож на каких-то всех. Я хотел, чтоб он был похож на какого-то меня. А он вырос похожим на себя, пристойным и добрым, несмотря на приговор сорокалетней давности. Теперь внук с философской грустью в этот радостный для всех день сел за парту. Пусть. У него свое представление о радости.
Однажды я приехал в образовательный центр Евгения Ямбурга. Едва припарковался, как ко мне подошли двое мальчишек класса так из четвертого. У одного в руке был бутерброд.
«Господин водитель! – обратился он ко мне. – Не подбросите ли нас до метро “Черемушки”?.. За бутерброд. Только я немного откусил».
И, обнявшись и покатываясь со смеху, они пошли мимо
памятника Булату Окуджаве в школу.
Я хотел бы, чтобы одним из них был мой внук.
P. S.
Родителям и учителям спокойнее, если дети станут в строй.
Они не всякий раз задумываются, что строй
может поменяться и в нем
не окажется места.
Мы теряли Пушкина дважды. Первый раз – когда его на дуэли смертельно ранил Дантес. И второй раз его убили, когда во МХАТе в пьесе Леонида Зорина «Медная бабушка» с роли Поэта сняли Ролана Быкова. Тот, кто видел единственный прогон, грим, кто знает страсть и талант актера, его способность практически превращаться в героя, может представить себе, какой дар у нас отобрали. И у него.
Во все времена особо одаренные вниманием нашего чопорного государства деятели культуры волновались: как бы мы – зрители – не подумали. Ну просто – не подумали бы мы.
В те годы мхатовские старейшины во главе с министром культуры Фурцевой в защитительном порыве уберегли нас от возможности увидеть театральное чудо – небольшого роста, резкого, непохожего на государственные памятники Пушкина на главной драматической сцене страны. В действительности же, как мы знаем, Александр Сергеевич был высок, красив, бел лицом и даже, может быть, блондин.
Быков же, вообразите, был не только похож на изображения Пушкина, он был его современником. Ролан Антонович, знаете ли, просто жил во все времена. На экране. Очень достоверно.
Быков мог сыграть немыслимое. Он был великим артистом, понимающим человеческую природу и способным родить в себе человека, небывалого в природе. (Говорят, Нобель завещал большое количество денег родившему мужчине. Быков – один из первых претендентов на эту роль.) На все остальные роли, сыгранные им в кино, он был претендентом единственным.
Природа развлеклась, создав этого не такого уж красавца, небольшого роста, лысоватого даже под париком, с невероятным темпераментом и азартом, который мог сыграть любой персонаж с дьявольской (в актере это должно присутствовать) достоверностью. Чужую, плоскую на экране жизнь он чудесным образом превращал в трехмерную.
Исторических героев он сыграл немного, поскольку был самобытен и часто выглядел интересней, чем те, кого изображал. Хотя если считать Башмачкина реальным человеком, каким его создал гений Гоголя, то тут Акакий мог быть счастлив – он нашел бы достойное воплощение себя на экране. В тридцать три года Быков блистательно снялся у Алексея Баталова в «Шинели», выдающейся экранизации повести даже по мнению Юрия Норштейна, создавшего рисованный шедевр. А почти через два десятка лет Ролан сам написал сценарий «Носа» и как режиссер снял себя в главной роли. Оказалось, что он и с Гоголем на дружеской ноге.
Он сыграл в ста одном фильме: «Рублев», «Айболит‐66», «Служили два товарища», «Комиссар», «Проверка на дорогах»… (Я не буду перечислять все.) Он готов был работать круглые сутки и в любом состоянии.
Как-то я в выходной забрел в Фонд детского кино на Чистых прудах. Дверь кабинета директора была распахнута.
За столом сидел Ролан и что-то писал. Он поднял голову и посмотрел на меня. Мы не виделись года три.
«Вот! Хорошо, что ты пришел. Мы с тобой начинаем фильм про живого безымянного солдата, как твой рядовой Богданов. За лето напишем синопсис и снимаем! Ты готов? Очень хорошо. Я на неделю в больницу. Выхожу – и сразу за стол. Работать».