Формально – одного. Ироничного, желчного порой. Нежного, деликатного, знающего себе цену, и именно поэтому лишенного профессиональной зависти, но сохраняющего сарказм в оценках. Скрупулезного в человеческих отношениях. Внимательно подробного к творчеству других. Трезвого ценителя достижений мирового искусства и архитектуры. Учителя, категорически лишенного терпения к ученикам, не отвечающим его требованиям. Заботливого друга своей жены, актрисы и писателя Елены Козельковой. И даже авторитетного руководителя… Одно время он успешно работал главным художником Большого театра, когда его возглавлял блистательный Владимир Васильев.
Бархин – сценограф, архитектор, живописец, график, писатель, сочинитель афоризмов (философ, понятное дело), еще и мультипликатор. С режиссером Андреем Хржановским он нарисовал фильм «Лев с седой бородой» по сказке своего друга великого итальянского сценариста и поэта Гуэрры. И лучшую книгу о Тонино выпустил он со своей сестрой Таней в их издательстве «Близнецы». Они и правда близнецы.
Я не собираюсь рекламировать Сергея Бархина. Поделиться хотел. Его на всех хватит.
Он не повторяем и жил, примеряя порой для внешнего мира (пусть в нем останется хоть один человек) разнообразные, часто причудливые с точки зрения «нормальных» граждан образы. На самом же деле любой Бархин – это реальный Бархин, потому что норму взглядов, вкусов и поведения определяет сам. В выдающемся современном художнике театра, архитекторе, живописце, книжном графике, писателе и издателе при ближнем контакте видно человека не от мира сего. Не от сего мира.
Если хочется узнать, от какого, – прочтите толстую (хотя мне он категорически не советовал делать фолианты) книгу «Ламповая копоть». В ней видно, как он состоялся в прекрасной московской архитектурной семье, и есть много образцов (разумеется, в полиграфическом исполнении) его мира, в том числе и нарисованного белым по черному.
Сергей Михайлович порой писал книжки, и небольшие. Афористичные. Такой у него склад ума. Вот любимый мной томик (естественно, прекрасно оформленный) фрагментов воспоминаний о разных людях, к которым Бархин относился с уважением. Неожиданно для меня таких персонажей набралось много, и портреты начертаны двумя-тремя линиями блестяще. Книжка называется «Заветки». (К этому слову я отношусь настороженно, хотя это и не «крохотки».) Тексты Бархина – это высокая проза художника.
Любопытно, что примером такой литературы чрезвычайно высокого качества, точности, самобытности и воли русского языка, вместе с бархинскими, стали и литературные произведения его ближайших друзей по цеху Давида Боровского и Эдуарда Кочергина.
Бархин, Боровский и Кочергин (я их поставил по алфавиту) расположились на вершине очень высокого и по мировым меркам массива отечественной сценографии, не соперничая, но уважая и любя (!) друг друга.
Летом он не вставая сидел не даче и рисовал картинки на тему поэзии Рембо и Вийона. Бархин сделал больше сотни работ, а когда показывал, я вспомнил его старинные уже книжные иллюстрации (тоже белой линией по черному фону) и нашу длинную дружбу, составляющую больше половины его (да и моей) жизни. Разнообразно хорошей большей частью.
Однажды, году в семьдесят седьмом, я пришел в Щукинское училище, где студенты должны были играть в декорациях Бархина «Ромео и Джульетту». В эскизе были палладианские капители, которые приснились ему за семь лет до осуществления декораций, и коринфский песок на сцене, наверное, чтоб впитывать кровь. В этот раз обошлись без песка, но капители были, они и дорисовали его портрет с апельсином.
На другом эскизе сцена, изображавшая Верону,
была покрыта арбузами. Зелеными, целыми, круглыми.
В процессе спектакля они раскалывались,
заливая пространство соком – кровью.
Этот эскиз впечатлил меня настолько,
что я написал свои ощущения
в рифму.
Мой отец до Второй мировой войны был актером. Хорошим, говорят, актером. В Киевском детском театре, что был на одной из самых красивых улиц – Николаевской. Там же был цирк Крутикова, в котором он работал до театра. Маму увезли в роддом из грим-уборной, где временно ютились родители, а меня привезли уже в комнату коммунальной квартиры на Тарасовскую, где мы прожили два года. Потом наступила война.