Он был выдающимся ученым, заместителем директора Института океанологии и отцом нашего глубоководного научного флота. Он даже успел повоевать во Второй мировой войне где-то на Востоке. Его не отпускали всю жизнь две идеи: создание совершенного, лучшего в мире аппарата для погружения человека на дно океана и, позже, биологический компьютер. Вторая часть программы выполнена не была, а лучший в мировом океане аппарат был создан. Это всем известный «Мир». Причем Михальцев договорился с финнами, которые творили это техническое чудо на заводах Раума Реппола, сделать и второй аппарат (словно бы спасатель), много дешевле первого. Михальцев, финский пилот Лаакси и Анатолий Сагалевич испытали аппараты на запредельных для них глубинах свыше шести тысяч метров. Он собирался построить и двенадцатитысячный аппарат, который мог бы нырнуть на абсолютные глубины типа Марианской впадины, и хотел, чтобы это был общемировой проект. Больше одной такой машины человечеству не нужно. Но убедить мир не смог. Благодаря Михальцеву были куплены для Академии наук СССР канадские «Пайсисы» для глубин до двух километров и разрабатывались отечественные – среди них известный вам «Аргус».
Игорь Евгеньевич Михальцев был влюблен в Анечку с ее теннисной юности. И чувство это сохранил на всю жизнь. Как друг Дмитриевой, я пользовался неожиданной для его суховатого характера теплотой. Мы подружились, и он способствовал моему участию в погружении на «Пайсисах» в Байкал, единственной в мире съемке одного аппарата с другого в глубинах озера и первых «ныряниях» «Мира» в Атлантическом океане.
Благодаря Михальцеву я попал в Геленджик, и мне подарили шлем, который уронил Иру Ганичкину в обморок. Это событие впоследствии привело к приглашению ее отца-профессора на Башиловку к ужину, где он поставил диагноз хозяйке, что привело к ее транспортировке в Боткинскую больницу именно в День медицинского работника, отмечаемый страной трудовым подъемом стаканов за наше здоровье.
Всё, господа, сложилось!
До этого момента жизнь плелась позади встреч. А теперь предстояло ожидание события. И в логике рассказа затаилась мечта об операции – «врачи борются за ее жизнь», героическое спасение Анны Владимировны от перитонита, долгое выздоровление, и в результате – счастливое отсутствие необходимости в искусстве Александра Гавриловича Талалаева с его пресловутым диагнозом…
И все эти волнующие ожидания разрушил доктор Петрик в ржавом от крови халате.
Вы знаете, он ее вылечил. От язвенной болезни. Без хирургического вмешательства.
За двадцать лет до нобелевского открытия бактерии хеликобактер пилори Петрик понял, как лечить эту язву.
Вещество, освободившее Анну Владимировну от недуга, и теперь входит в состав современной посленобелевской формулы лечения болезни. Имя ему – метронизадол. Он же является основным компонентом (это текст для взрослых) известного лекарства трихопол, применяющегося для лечения трихомониаза, который держит первенство среди болезней, передаваемых половым путем.
А Нобелевскую премию, как и любую другую, я думаю, в основном дают по знакомству. Наверное, Барри и Робин вылечили от язвы какую-то важную шишку в комитете, заодно лишив его, может быть, и назойливой трихомонады. Тот притащил поправить здоровье друзей и подруг молодости. Вот и премия!
А доктор Петрик тихо работал в Боткинской. И славы у него не много. Вот, Аню вылечил. Она кого-то из знакомых (которые премии не распределяют) привела. Здоровы. И через тридцать лет мы о нем вспомнили.
P. S.
Между тем Анна Владимировна – чистая душа – пришла
из больницы на работу в свою спортивную редакцию,
выложила на стол лекарства, чтобы принимать их по часам,
и увидела какие-то фривольные подмигивания
со стороны коллег, особенно футбольных комментаторов.
Дескать, понимаем!
– Выпивать, Аня, – говорят, – нельзя!
– Пока нельзя, – соглашалась Аня.
А вот теперь можно! Хоть купажу с внутривенной глюкозой.
За доктора Петрика. За жизненно важное открытие,
даже если Нобелевский комитет
премию дал не тому (не тем).
Этого человека зовут Юра Рост.
На первой в своей жизни школьной линейке он вышел из строя.
Он был торжественно одет в светлый пиджачок, белую рубашку, и в руках у него был маленький, как теперь принято, красивый букет.
До этого момента он не знал, что есть строй и что в этом строю ему отведено место. Он не вполне понимал, почему должен стоять, где его поставили, а не выбрать самому.
Он вышел из строя без вызова. Просто хотел посмотреть, кто он теперь: целое или часть? А если часть, то чего? Учительница мягко поправила равнение, определив Юру Роста в колонну первоклассников, и повела детей в школу. Он оглянулся на провожающих (а как иначе скажешь?) и на прощание помахал маме рукой. Не знаю, мол, вернусь из строя или теперь будет такая жизнь.
С первых дней он отстаивал («не хочу – не буду») свою отдельность. Как умел, боролся, чтобы его воспринимали не как часть мамы или папы, а как маленькую, стремительно набирающую собственный опыт личность.