Но он не вышел… Казалось, и сфотографировать его не успел.
А недавно разбирал негативы, и пожалуйста – снимок
сорокалетней давности: Ролан Быков на съемках «Носа»
в Петропавловской крепости. Привет.
Речь не о том, что этой поражающей воображение женщине очень много лет, речь о том, что́ эти годы вместили в себя. Точнее: что вместилось в нас благодаря ей. Если б не эрудиция Антоновой, азарт и точное (всегда соответствующее моменту) поведение, многие остались бы в состоянии погремушек, где не заполненное высоким искусством пространство забивается бытовым шумом или политическим треском.
– Это кого вы там выставили? – угрожающе прижав к стене миниатюрную Антонову, спрашивала министр культуры Фурцева.
– Тышлера.
– Тышлера?!
И чем бы закончился этот разговор, неизвестно, если бы не подошел маститый художник Борис Иогансон.
– Что воюешь, Катюша? – спросил он, приобняв за плечи Екатерину Алексеевну.
– Вот Антонова выставку Тышлера устроила…
– Хороший художник.
– Да?.. А что ж мне сказали – плохой?
Не знал министр культуры – ладно. Ему в наших лесах так положено. Но и мы не знали многого, потому что не видели. А она показала. Мир велик и многообразен. Он не кончается на нашей границе, он за ней продолжается. А часто и начинается.
Помню выставку Пикассо, первую, которую помог привезти в Союз Илья Эренбург. Мы этого Пабло только по бледным репродукциям чешских и польских народно-демократических альбомов и знали. А тут в натуральном виде. Прямо оттуда. Откроется – не откроется, гадали до последнего. Ждали начальника. С опозданием, но открыли. Наверное, потому, что Пикассо нарисовал замечательного голубя мира, а тогда борьба против войны была любимой идеологической фишкой партии. Вроде «свой».
А потом – лавина радости. «Москва – Париж», «Москва – Берлин», десятки шедевров из самых крупных музеев мира, которые мы увидели, не выезжая за пределы Бульварного кольца. И всякий раз не толпа, а чудесный зритель.
Антонова своей неистовой художественной активностью сделала Пушкинский музей узнаваемым миром наряду с Эрмитажем, Третьяковкой, Русским, а сама стала в один ряд с выдающимися отечественными директорами – Василием Алексеевичем Пушкаревым, Борисом Борисовичем Пиотровским. Они уберегли и приумножили художественные сокровища и, главное, показали, что мы достойная, но все же часть мировой культуры.
С Антоновой было принято считаться не потому, что она занимает некое важное место, а потому, что место, которое занимает она, по определению становится важным в нашей жизни.
Маленькая женщина, преодолевая сложности своей непростой личной судьбы, двигалась по мировому культурному пространству с пользой для него и для нас. Она очень важная (правда) персона, глава международного музейного сообщества, и авторитет ее столь высок, что ей (ну да, лично) давали для экспозиции в Пушкинском музее шедевры, которые мало кому удалось бы получить. Вермеер, Мане, Гойя… Я пишу не каталог, всё перечислять – места не хватит, но все же выставку Анри Мальро, которую Ирина Александровна придумала и организовала на девяносто пятом году жизни, уже в ранге президента Пушкинского музея, вспомню. Поразительное понимание культуры, накопленной человеком.
– Вы думаете, этот период закончился?
– Я думаю, Ирина Александровна, то же, что и вы. Не кончается ничего хорошо начатое.
Вот – «Декабрьские вечера Святослава Рихтера» в Пушкинском музее.
Когда-то, попав на фестиваль великого пианиста во Франции, вы предложили ему устроить нечто подобное в Москве. Он быстро согласился и спросил: «Где это может быть?» – «У нас».
Так возникло уникальное сочетание музыки и живописи в пространстве музея. Первыми героями были Бетховен и Рембрандт. Это было в 1981 году. Уже давно нет Святослава Теофиловича, а «Вечера» живут. Десятки выдающихся музыкантов, актеров, поэтов продолжают хорошо начатое дело в обрамлении мастеров, тоже неплохо поработавших когда-то.
В ее-то годы Антонова была поглощена идеей восстановления Музея нового западного искусства, который был в нашей стране и чьи уникальные коллекции, собранные Сергеем Щукиным и Иваном Морозовым, поделили между Москвой и Питером, нарушив его целостность.
Азарт и аргументы Ирины Александровны,
что историческое соединение коллекций создаст
в стране второй после Эрмитажа мировой элитный музей,
не нашли поддержки в государстве и музейном сообществе,
но она не оставляла надежд
до последнего дня.
Скольких Бархиных я знал?