Хочется сплотить народ перед популяризируемой государственной пропагандой угрозой новой войны? Не надо. Он уже сплочен. Он забыл, что День Победы – это время после беды. Он играет в одной команде с партией и правительством: цепляет на себя георгиевские ленточки, которые надо было заслужить, и голосует за сильную власть, которая ему эти ленточки за примерный (ну, в смысле приблизительный) патриотизм рекомендует носить.
В магазине посуды на Покровке покупателя встречает плакатик: «Купившему товар свыше 1000 р. георгиевская ленточка бесплатно!»
Выхожу на улицу и вижу роскошный и технически безупречный «Порш Кайен» с надписью на заднем стекле: «Можем повторить!»
Что ты, придурок, можешь повторить? Ну, повтори! Хоть тормозную колодку от этого немецкого автомобиля, хоть запасное колесо…
Ветер над пустыней, которая была нашей Родиной, развеет твой пепел, пепел от твоего автомобиля и от моего, увы, и от танков, бронемашин, ракет и их расчетов и прочего армейского набора самоуничтожения… И пепел от тех, кто управлял смертью, и тех, кто им приказал умертвить всех нас, тоже будет развеян…
Так что сотри надпись и запомни: Девятое мая – праздник окончания войны. Значит, день мира.
P. S.
А парад, ребята, с танками, ракетами
и самолетами – это те же безумные «можем повторить».
Только в государственном масштабе.
Учиться бы надо.
Человечество делится на две, едва ли не равные, половины. Но мужчин, как, впрочем, и женщин, в нем немного. Нужны особенная стать, красота и достоинство, чтобы быть причисленным к меньшинству. А если еще есть талант! Если есть…
У Туминаса есть характер. Без характера какой художник? И какой мужчина?
Он рождает спектакли с яйцами. Так-так – не морщите нос. Во всяком случае, те, что я видел. И в Вильнюсе, и в Москве Мастер создал театр, который не надо ни с чем сравнивать. Его спектакли похожи на него самого – в них достоверность уникальности.
Он не покорял наш город и не завоевывал его. Он заполнил Москву страстью реального осмысления мира, выдуманных не им, но им осознанных героев.
Одинокий борец.
Любое из этих слов, на мой взгляд, правда, но рядом они поставлены не зря.
К нему в Вахтанговский зритель идет, идет, идет, не опасаясь главного чувства нашего времени – разочарования стыдом.
Римас Туминас – потомственный человек театра, родившийся в литовской крестьянской семье.
Его любовь – маленький родительский хутор – сожгли, и я мог бы написать, что дом продолжает жить в Римасе, но это просто слова. А воспоминания о нем живут, правда, как воспоминания о семье, детстве и дедушке, обладавшем не меньшей, видимо, фантазией, чем внук.
Как-то, возможно, даже трезвый, он сказал громко, что был шофером у Ленина. То, что дедушка не умел водить машину, значения не имело. Слух о его геройстве, обрастая подробностями, дошел до партийного начальства. Дедушку Римаса стали приглашать с воспоминаниями на пионерские слеты, конференции передовиков и, наконец, решили наградить.
«Не надо, – сказал суровый дедушка. – Пошлите меня лучше в Москву. Я хочу пойти в Мавзолей».
Когда он вернулся из Москвы, большая семья Туминаса сидела за столом и обедала. В купленном напротив Мавзолея в ГУМе габардиновом пальто, ни с кем из важности не поздоровавшись, дедушка, проходя мимо притихшей семьи, громко сказал: «Это он!» – и скрылся в своей комнате.
Я не обладаю фантазией и артистизмом дедушки Римаса
Туминаса, но наблюдательность у меня есть. И когда
после «Играем Шиллера» в «Современнике», «Катерины
Измайловой» в Большом, вахтанговских «Пристани»,
«Евгения Онегина», «Минетти», только что рожденного
«Эдипа» я выхожу из театра на улицу,
то посреди театрального разъезда говорю громко
и никому: «Это он!»
Она как будто на виду. Мы познакомились давно, когда она уже не каталась в паре, хотя была невероятно талантлива и могла бы долго выступать, но постоянно выскакивало плечо из уготованного ему анатомией места. С ней надо бы поосторожнее не только из-за капризного сустава. Ибо характером Татьяна Анатольевна удалась не в свою замечательную и кроткую (по тарасовским меркам) маму – Нину Григорьевну, а в отца – великого хоккейного тренера Анатолия Владимировича.
Вообще-то он, затевая второго ребенка, имел в виду мальчика, не только потому, что дочка Галя у него уже была. Поставить на коньки немедленно после рождения и воспитать выдающегося хоккеиста и пристойного человека (и патриота, разумеется) – вот была мечта Тарасова. А тут очаровательная девочка. И тем не менее дорога на лед ей была уготована.