Гоги долго искал момента для консультации с медицинским светилом, и наконец он наступил, когда Вячеслав Иванович остался в парилке один, пока мы с Саввой пили чай (!).
– Профессор! – сказал Гоги. – Дело в том, что у меня гипоталамический синдром с вегетососудистыми срывами. Я уже долгое время не могу выпить даже стакан вина.
Тут Вячеслав Иванович с интересом посмотрел на собеседника.
– Рассказывайте!
– Я актер. Однажды, когда я играл Эдипа в Метехском театре, с колосников на меня упал прожектор и по касательной ударил по голове.
– Ты доиграл?
– Доиграл.
– Молодец! – сказал Францев, пожал руку и быстро вышел из парилки.
– Кто это? Он что, правда доктор медицины? – возмущенно спросил меня Гоги.
Потом, приехав в Москву, Вячеслав Иванович восстановит свое реноме в глазах Харабадзе, отлучив его от гипоталамического синдрома с вегетососудистыми срывами настолько, что и сам выпьет стаканчик-другой, сидя за столом в тбилисском доме, куда пригласил его Харабадзе.
Теперь время вспомнить о крылатом выражении Гоги.
В разгар застолья с любимыми друзьями: художником Мишей Чавчавадзе, архитектором Лело Бокерией, документалистом Колей Дроздовым, режиссером Отаром Иоселиани, детьми и мной – Францев строго (он бывал замечательно строг) спросил:
– Гоги! А почему Бела не сидит с нами за столом?
– Слава! Ты хачапури любишь?
– Люблю, – ответил Францев.
– Или Бела, или хачапури, – произнес Гоги.
Несколько раз в год я ездил на Курский вокзал встречать четырнадцатый, если мне не изменяет память, поезд Тбилиси – Москва. Там в вагоне номер семь от Гоги приезжали коробки с домашним и заводским вином, которое потом размещалось на балконе, с целью быть выпитым с московскими и тбилисскими друзьями.
Наши близкие грузины устроены так: когда ты приезжаешь в Грузию, они накрывают стол. Когда они приезжают в Россию, они все равно накрывают стол.
Почти у каждого живого человека есть (или был) свой друг-грузин. У актеров, партийцев, ученых, писателей, кровельщиков, врачей, инженеров… – у всех, кто хоть раз побывал в этой стране. Почти, я написал. Кажется, у премьера и президента друзей там не было, и они не испытали, наверное, нашей любви. В этом их проблема. И наша.
Однако доверительные связи, которые притирались и вытерпливались более двух веков, не удалось разрушить войной и великодержавным хамством. Запас тепла по обе стороны Кавказского хребта не израсходован. Самолеты с российскими визитерами переполнены. В Тбилисском аэропорту напряженных путешественников ждет неожиданность – улыбка, мгновенный проход границы и бутылка вина, если праздник.
Наши с Гоги круги и дома переплелись. Мы жили и живем в ожидании общения с друзьями для подтверждения жизни.
Он любил моих родителей, я – его.
Когда-то я приезжал к Гоги и его отец Езекия, которого все звали дядя Жора, спрашивал меня: «Ну, что там в правительстве? Давно был в Кремле?»
И хотя я не был в Кремле даже на экскурсии, приходилось рассказывать ему анекдотические слухи. Он был когда-то достойным хозяйственником. Попытка всучить ему взятку хоть тушей барана (раз он не брал деньги) закончилась для барана плачевно. Дядя Жора выбросил его с балкона прямо на улицу Барнова. Он всегда ругал правительство, московское и грузинское, и научил этому занятию своего сына, хотя, думаю, барана Гоги выбрасывать бы не стал.
Гоги подарили бутыль виноградного спирта. Набрав бутылок ноль семь из-под вина, он принялся изготавливать коньяк, вливая в разбавленный спирт расплавленный на свече в столовой ложке сахар и чуть добавляя ванили. Бутылки он снабжал адресными этикетками: «Славе Голованову», «Сереже Юрскому», «Мите Чуковскому», «Славе Францеву», «Сереже Бархину», «Для Гии Данелии», «Белле и Боре» и так далее. Всего шестнадцать штук.
В момент закупоривания заглянул Отар Иоселиани.
– Вот, – сказал Харабадзе. – На заводе мне дали двадцатилетний коньяк. Хочешь попробовать?
Иоселиани взял коньячный стакан, поплескал в нем по кругу напиток, понюхал и выпил.
– Это хороший коньяк, – сказал он, часто живавший в коньячной Франции.
В это время в комнату вошел Мишико Чавчавадзе, и Гоги повторил ему легенду с двадцатилетним коньяком. Миша не стал требовать специальной посуды. Он выпил рюмку и сказал: «Гоги! Много сахара положил».
Отар привез эту посылку в Москву.
«Я хотел познакомиться с человеком, – сказал он, – которому коробку с Гогиным коньяком до самолета тащил сам Мишико Чавчавадзе».
И мы познакомились. На всю жизнь.
Утром позвонил из Тбилиси Гоги: «Мы с Мишей и Лело зашли в хинкальную, чтобы отметить твой день рождения».